Глубоко под кожей

                    Прыжок, перекат, подняться. Прыжок, перекат, подняться. Леви внимательно наблюдает за отрядом, отмечая слабые места. Не выдерживает: раздражённо подходит к в очередной раз приземлившейся неправильно Браун и дёргает её за шкирку, заставляя подняться. Девчонка с ним вровень. Опускает мигом покрасневшие глаза, и под рёбрами щекочет раздражение. Боится что ли?       — Неправильно. Ты падаешь, как прохудившийся мешок картошки, даже пыли столько же.       Остальные приглушенно фыркают, пряча смешки в кулаках. Но моментально вытягиваются по струнке, стоит бросить на них колючий взгляд. Леви злится. На неуклюжесть — по сути все тут пока на одном уровне. На жару, от которой белоснежная рубашка давно и напрочь прилипла к телу. На чай, который вчера закончился и появится не раньше конца недели. На дни, что тянутся слишком долго, размазываясь в один бесконечный кошмар. Он тренирует этот молодняк уже вторую неделю, а подвижки только у Даймера, того, что с самого начала напомнил… Нет, не напомнил, этот другой. У этого мозгов явно побольше будет, да и прыти в самый раз, без перебора.       У Йегера прыти хоть отбавляй, Леви заебался натыкаться на них с Микасой в самых неожиданных местах, словно специально на глаза попадаются. И каждый, сука, раз она отворачивается, будто должна ему что-то. Нихуя не должна, пусть хоть на плац выйдут и поебутся перед всеми. Переживёт.       Леви вообще приспосабливаться умеет как никто. Сказал Ханджи, что в порядке, значит в порядке. А к тому, что в груди ноет - постоянно, да нервы натянуты до предела, уже привык. Службе не мешает, самоубиться не хочется, жить можно. Знает, что Микаса — слабость, чернильным пятном под кожей расползлась. И трёт это пятно каждый вечер, перебирая в памяти мелочи, которые скоро станут неважными. Совсем скоро станут.       — Соберись, Браун. — Он встряхивает застывшую, кажется, вообще переставшую дышать девчонку, выпускает и закладывает руки за спину. — Ещё раз.       Он тренирует их до заката, монотонно указывая на ошибки и терпеливо (сука, откуда в нём столько терпения?!) поправляя. От этого может зависеть их жизнь: трос внезапно порвётся, как падать будешь? День за днём, рутина и быт, быт и рутина. Тренировочный лес, деревянные титаны, полигон и голос, который часто к вечеру сипнет. А потом — куча бумажек, отчётов, заметок. Ханджи безжалостно подкидывает новые, каждый раз сокрушённо вздыхая:       — Леви, милый, ты же знаешь, что я сейчас без помощника. Кто, если не ты?        Издевается, очкастая. Леви видит — издевается, но возражать — не возражает. Сидит над бумажками, пока не начинают болеть глаза, и только потом падает в кровать и забывается сном. Коротким, два-три часа до рассвета. И снова по кругу. Как осёл на мельнице. Ослу проще — он не умеет думать, а Леви — умеет. И каждую свободную секунду думает о ней. Не хочет, сука, а думает. Смирился: Микаса ему нравится. В простом «нравится» для него смысла гораздо больше, чем в банальном «люблю». Нравится просто смотреть на неё, нравится слушать. Нравится её запах и звук дыхания. Нравится чувствовать тепло её тела и держать его в руках. Она нравится ему вся, без остатка, в любом виде, в любом настроении. Микаса ему нравится, и это всё, что ему надо знать о чувствах.       День рождения королевы совпал с днём, когда доставят чай, может, поэтому Леви так сильно его ждёт. У остальных другие причины: обещали привезти мясо и несколько бочонков вина из королевского погреба. С алкоголем у Леви сложные отношения: пить он предпочитает редко и исключительно в компании тех, кому доверяет. Слишком непредсказуемым становится. Последний раз пил, когда прощались с Эрвином. Тогда, кроме него и Ханджи, никого не было рядом, и не требовалось. Тогда они сидели до утра, несли какую-то хуйню о долге, несправедливости и идиотах, которые уходят слишком рано. Тогда Ханджи, кажется, плакала, а он неловко хлопал по плечу, пытаясь проглотить острый ком в горле. А утром оба вернулись в строй.       Леви не собирается пить. И смотреть, как надираются другие не хочет. Но присутствовать придётся, хотя бы недолго. У него сейчас новый отряд, придётся. Когда он спускается в общий зал, внизу уже нечем дышать. Гудят камины, горячий воздух поднимается к потолку, мешается с жареным мясом и винными парами. Кирштайн и Спрингер в углу поют, но постоянно спотыкаются на третьем куплете, который никто не помнит. Арлерт, подперев ладонью щёку, задумчиво улыбается. Саша сражается с мясом. Йегер, естественно, с Микасой — сидят рядом. Его ладонь выделяется на её талии, так по-хозяйски, словно всю жизнь здесь лежала. Микаса слушает его тихую, но явно воодушевляющую речь, низко опустив голову. Иногда поднимает, пытается возразить, но снова опускает глаза, затихая.       Когда Леви входит, она вдруг смотрит прямо на него, так стремительно, что он не успевает отвернуться. Смотрит в ответ, мгновение, яркая вспышка, и всё по-прежнему. Только сердце сбилось и пробивает рёбра. Стул противно скрипит ножками по полу, когда Леви сдвигает его в сторону. Через стол кивает Ханджи, и та салютует ему полной кружкой — часть вина плещет на столешницу, заставляя поморщиться.       — Капитан! Вы пришли!       Странный всё-таки этот Даймер. Где только силы улыбаться берёт? Леви их с утра до ночи дрочит, а ему хоть бы хер. Отряхнулся и дальше пошёл.       — Вот, капитан, мы вам оставили, — робко говорит Хелен, ярко краснея.       Леви опускает глаза в тарелку: жареное мясо, пара картофелин, какие-то тушёные овощи. Интересно, на столе Хистории сейчас то же самое лежит, или что получше? На самом деле насрать. Аппетит давно стал редким гостем, Леви ест по привычке, потому что надо. Качает головой, когда перед тарелкой появляется кружка с вином.       — А вы её лично знаете, да? Королеву?       От благоговения в голосе рыжего Стоуна Леви приподнимает бровь. Смотрит на мечтательно улыбающегося парня, сухо кивает.       — Знаю.       — И что, она правда убила короля?       — Правда.       Восторга в глазах Стоуна становится больше, и Леви думает: Эрвин тогда был прав, и риск оправдан. Хотя убить спятившего Райса мог он. Или Микаса. Не показательно, а так, как делали всегда: чётко, быстро и, пожалуй, слишком обыденно для зрителей. Нет в них показушности, а тогда именно она и была нужна. Представление от королевы.       — Капитан, — это снова Браун, конечно, кто же ещё. — А вы много титанов убили?       Леви морщится про себя — кажется, среди новичков этот вопрос никогда не потеряет актуальность. Проблема в том, что он давно сбился со счёта. А вот посчитать, скольких солдат потерял — хоть сейчас скажет.       — Много, — наконец отвечает он, замечая, что тарелка почти пуста. Не заметил, как поел, оно и к лучшему: ещё полчаса, от силы, и можно уйти.       — Скажите, а вам когда-нибудь было страшно?       Леви только сейчас замечает: девчонка сидит слишком близко, почти касается рукой его локтя. И смотрит на платок, или на шею — не разобрать. Но глаза поднять боится. Едва заметно Леви сдвигается в сторону. Пересекается взглядом с Ханджи — та поигрывает бровями, широко улыбаясь — и закатывает глаза.        Нелепо всё это, жалко: пытаться привлечь её внимание так… У него же гордость ёбаная, Аккерманская. Не нужен, значит, не нужен. Леви только рот открыть собирается, когда горячей волной прошивает позвоночник.       — Капитан, вы не сильно заняты? Нам надо поговорить.        Не веря ушам, Леви заставляет себя повернуться медленно, а не подорваться со стула. Смотрит снизу вверх, не жадно, спокойно, с лёгким раздражением. Но спрашивает сухо, без эмоций:       — Что-то случилось, Аккерман?       Все за столом тут же замолкают: как же, мать его, сама Микаса Аккерман подошла. А у Леви в ушах гул, звуки в зале разом перекрыл.       — Случилось.       Она тоже говорит спокойно. Но твёрдо. Наверное, от такого голоса Йегер будет шуршать по дому, делая даже то, что не просили. С Леви не срабатывает. Повернувшись вполоборота, он кладёт руку на спинку стула, бросает:       — Говори.       — Не здесь.       Что-то звучит в её тоне, новое. Лёгкая раздражительность, прикрытая субординацией и напускным уважением. Леви приподнимает бровь, смотрит иначе, с интересом. Нехотя кивает, зная, что подписывает себе сразу два приговора: первый виден в осуждающем взгляде Ханджи, когда они вдвоём выходят из зала. Второй — в спине Микасы, идеально ровной, напряжённой до предела. Они молча пересекают холл, где слышны звуки праздника. После духоты сквозняк мажет по лицу, а воздух кажется слаще. Шаги Микасы чёткие, уверенные. Она чеканит их, направляясь к лестницам наверх. Заворачивает за угол и останавливается. Леви поднимается на пару ступенек — сейчас меньше всего хочется смотреть на неё, задирая голову. Скрещивает руки на груди:       — Я слушаю.       А она молчит. Смотрит, смотрит. Лучше бы не смотрела. Его к ней тянет так, что ноги подрагивают, а тело обдаёт жаром. Какого хуя эти гляделки затеяла, что доказать хочет?       — Это неправильно, — вдруг шепчет она, облизывая губы. Леви зубы стискивает, заставляет себя смотреть в глаза.       — Что? — выдыхает, прислоняясь к стене — холодная. Остужает.       — Ты. Я. Эрен.       Леви молчит. Ждёт продолжения, но его, кажется, не планировалось. Микаса словно сдулась: обнимает себя за плечи, опускает голову. Он не собирается ей помогать. Молчание затягивается, дрожит в воздухе, звенит по нервам. Развернуться бы, да уйти наверх, но ноги к ступеням приросли, не поднять.       — Чего ты хочешь? — говорит он, наконец, сдаваясь. Обречённо так говорит, пока внутри всё от тоски воет.       — Ты говорил, что это пройдёт. — Она снова смотрит, без ножа на лоскуты нарезая.       — Я не гадалка.       Губы Леви дрожат. Скривиться, сплюнуть — что угодно, только чтобы не пекло их так явно от желания прикоснуться.       — Мне всё ещё тебя не хватает.       — И это всё ещё твои проблемы.       — Нет, — она обрывает зло, проводит рукой по волосам. — Нет, Леви.       — Какого хуя ты от меня хочешь?       Голос начинает звенеть против воли. Леви тяжело дышит, отлипая от стены, нависая над ней сверху. Почти касаясь лбом лба.       — Какого хуя, Микаса?       И вдруг что-то меняется там, в тёмно-серой глубине, освещённой факелом на соседней стене. Что-то жидкое плещется, глубокое настолько, что нутро в узел скручивает. За бешеным стуком сердца Леви не различает — чувствует интуитивно — как она говорит «твоего».       Её губы мягкие, обветренные — всё как он помнит. Только от вина терпкие. Ладонь привычно ложится на затылок, другая — на поясницу, когда он тянет на себя, а после буквально швыряет в стену, вдавливая телом. Микаса сладко выдыхает в его рот, с силой хватает за волосы, но не чтобы оттолкнуть: чтобы притянуть ближе. Голова кругом, внутри всё кричит от восторга. Восторг распирает изнутри, рвётся наружу с каждым новым жадным поцелуем. Костяшки гудят — Микаса вдавила затылок в стену, а он не может отпустить. Её запах, вкус, тяжесть ноги, которую она закидывает ему за спину: мало, мало, мало. Сознание плывёт, дыхание поверхностное, дробное. Леви обнимает крепче, впиваясь пятернёй в бедро, тянет на себя, трётся между ног, а под закрытыми глазами вспыхивают белые искры.       Ладонь шарит по её спине, задирая рубашку - от желания коснуться её обнажённой кожи его пальцы покалывает. Леви ведёт губами по шее, прихватывая кожу, облизывает, слегка солёную. Микаса приглушённо втягивает воздух приоткрытым ртом, перебирает пряди на затылке, поднимает голову, снова тянется к губам. Безумие вспыхивает между ними пламенем, руки сталкиваются на ремнях друг друга, тихо звенят застёжки. Кровь между ног густая, раскалённая. Леви подхватывает её под колени, ведёт бёдрами, прижимаясь сквозь одежду, и Микаса несдержанно стонет. Путается в пуговицах на его рубашке, целуя, облизывая каждый открывающийся кусочек кожи, а он просто позволяет, откинув голову назад, наслаждаясь прикосновениями...       Громкий смех оба слышат не сразу. Леви точно не слышит, и даже если не показалось — насрать, пусть видят. Но Микаса вдруг застывает, а потом резко отталкивает его от себя. Тяжело дыша, быстро вытирает губы ладонью и испуганно смотрит, как мимо проходит пара солдат, не замечая. Сузив глаза, Леви провожает их взглядом до поворота. Снова становится тихо, только дыхание всё ещё слишком шумное, отчаянное. Микаса делает шаг навстречу, но Леви вдруг толкает её к стене, впечатывает ладонь над головой, цедит зло, давясь словами:       — Ты кем себя возомнила? — он дрожит от едва сдерживаемой ярости. — Думаешь, можешь просто прийти, раздвинуть ноги, и всё будет по-прежнему? Думаешь, посадишь меня в карман и будешь вытаскивать, когда зачешется?       — Нет, я…       — Или хуй Йегера для тебя недостаточно хорош?       Он позволяет себя ударить только раз, знает: переборщил. Догадывается — нет у них ничего. Пока. Но руку, занесённую для второго удара, перехватывает. Рывком за запястье, глаза в глаза, нос к носу.       — Только посмей ещё раз, — цедит сквозь зубы.       — Ты тоже этого хочешь, — шепчет упрямо. Совсем как тогда. Тогда хотел, сейчас — тоже. Только сейчас хуже, потому что знает, что теряет. Хуй бы с ней, с этой гордостью: присунул бы по-тихому, хоть здесь, на лестнице. А потом вернул бы Йегеру. От одной только мысли Леви мутит, словно только что Микасу на один уровень с шлюхами поставил. Она вся ему нужна, не частями. И не тогда, когда ей приспичит. Ультиматумы ставить слишком поздно. И глупо. Но слова рвутся сами, без его желания:       — Я тебя хочу. Всю. Не только трахать, Микаса.       Она застывает, в его пальцах её пульс сходит с ума. Дыхание смешивается: оба дышат жадно, через нос.       — Леви, я… Я не знаю… Эрен…       Он отталкивает её от себя так быстро, что Микаса шатается, отступает на шаг.       — Капитан Леви, Аккерман.       Разворачивается и медленно поднимается наверх. Так медленно, что каждый шаг может раскрошить камень — настолько он тяжелый. Пусть бы хоть слово сказала. Побежала за ним, утешая разодранную гордость. Обняла, попросила дать время. Дал бы. Прямо сейчас дал бы, не задумываясь. Но Микаса стоит на месте — он слышит. А потом стремительно уходит, и это он тоже отлично слышит. Входит к себе, всё также медленно. К столу, где с обеда любовно расфасован по пакетам чай. Ставит чайник на горелку, пытается поджечь — спичка в руке дрожит и гаснет. Пытается снова, после пятой попытки сдаётся. Выдыхает, запускает руки в волосы, стискивает пальцы в замок на затылке.       Трясёт. Так трясёт, что комната вокруг дрожит и шатается. Стены смыкаются над головой, давят на плечи. Почему он не может злиться на неё? Даже сейчас не получается. Собственные слова выжигаются под сомкнутыми веками горячим пламенем. Ниже падать уже некуда, весь как на ладони теперь. И последними словами окончательную дистанцию очертил. Пусть. Её гордость против его. Он больше точно не поведётся.       За дверью кто-то царапается, до Леви не сразу доходит — стучат. И внутри снова всё переворачивается. От недоверия и нечаянного счастья. Рывком он распахивает дверь, не сразу понимает, что смотреть надо не вверх, а прямо перед собой.       — Что? — спрашивает грубо, давясь разочарованием. Браун теребит пуговицу на кителе. Блядь, если смелости не хватает в глаза посмотреть, хули вообще пришла?       — Капитан, я пришла спросить, не нужно ли вам чего? — еле слышно говорит она. Верхняя губа Леви ползёт вверх. Он смотрит на неё, жалкую в своей привязанности, и себя видит. Такого же. Внутри точно такого, до отказа забитого несбыточными надеждами.       — Нет. — Он с шумом выдыхает, проводит рукой по волосам, убирая упавшую на глаза чёлку. — Иди спать, Браун, уже поздно.       — Подождите. — Она вдруг набирается решимости, смотрит прямо. — Я… я правда могу помочь. Я видела… вас с Микасой Аккерман, и…       «И иди на хуй», — мысленно посылает Леви, молча ожидая продолжения.       — Вы её любите, да?       А сейчас Леви готов послать вслух, уже рот открывает, набирает полную грудь воздуха, когда слышит нарочито-бодрое:       — Леви! Ты не спишь, как хорошо! А я как раз думала: с кем бы выпить? Какие-то хлипкие ребята пошли, после первой бутылки вырубаются.       Ханджи подходит, словно только сейчас видит Браун, хлопает по плечу.       — Заблудилась, Хелен? Казармы внизу.       — Я… д-да, главнокомандующая Зое, я пришла спросить капитана, будет ли завтра тренировка.       — Не будет, — ухмыляется Ханджи. Наклоняется прямо к её уху и низким, вибрирующим от угрозы голосом говорит: — И если хоть одна душа узнает о том, что ты видела сегодня…       — Ничего не видела! — моментально вспыхивает Хелен, отступая.       — Вот и чудненько! Я всегда говорила, что из этих ребят точно выйдет толк, а, Леви? Что застыл столбом, может, впустишь?        Леви нехотя отстраняется, напоследок обжигает Браун застывшим взглядом и захлопывает дверь. Прислоняется к косяку, проводит ладонью по лицу, накрывает глаза.       — Пиздец, — выдыхает сдавленно.       — Согласна! — жизнерадостно говорит Ханджи, доставая кружки и на самом деле начиная разливать в них вино, которое достала из-за пазухи. Леви подходит, молча принимает чашку, молча её осушает и падает в кресло, раскидывая руки по бокам. Прикрывает глаза, бьётся затылком о спинку.       — Что там случилось? — тихо спрашивает Ханджи, садясь в соседнее кресло.       — Ничего.       — Леви, — с угрозой начинает она, но он устало перебивает, не открывая глаз:       — Правда, очкастая. Неважно. Просто знай, что всё хуёво. У меня не получается.       Ханджи снова наливает, протягивает, и Леви смотрит сквозь ресницы, тяжело вздыхает и берёт чашку. На этот раз пить не спешит.       — Я не могу тебя сейчас никуда отправить, — говорит Ханджи. Смотрит ровно, за что спасибо — порцию жалости и сочувствия он бы сейчас не вынес.       — Знаю.       — И её не могу.       — Знаю. — Леви отворачивается к тёмному окну, долго смотрит в него, не пытаясь что-то разглядеть, потом тихо говорит: — Если бы я только знал, какой это пиздец.       — Что? Хотеть кого-то?       — Нет. Любить.                     Ноги заплетаются. Микаса бредёт еле-еле, пересекая двор. Ненавидит это состояние — когда мозги живут отдельно от тебя. Знает, что к утру пройдёт. Что её, в отличие от остальных, не будет мучать похмелье. Зато будут мучать мысли и воспоминания о разговоре с Леви. Чего она добивалась им, чего хотела? Тогда не думала, только после его слов поняла, что ведёт себя, как последняя дрянь. И что он, возможно, думает о ней теперь именно так. Микаса себе объяснить не может, зачем захотела с ним поговорить. Просто… Эти две недели, что он тренировал новый отряд, она с ума сходила. Смотрела, как эта девчонка рыжая ему глазки строит, и вспоминала, как он обещал научить её правильно приземляться. Тогда в шутку сказал, конечно, но вот сейчас она видела их вместе и задыхалась: словно девчонка эта что-то её забрала, что-то личное.       Только рядом с Эреном забыться получалось, и то ненадолго. Он не как Леви, он яркий, жадный, порывистый. И Микасе нравилось это, до сих пор нравится. Но чувство, что чего-то не хватает, не отпускало и отпускать не хочет. Она искала его глазами постоянно, и сейчас, только в зал зашёл, почувствовала сразу. И сердце заныло. Просто поговорить, ничего больше. Просто голоса его не хватало. А потом эта рыжая… Едва ли не повисла на нём. Микаса знает — Леви не такой, не будет он ни на кого вешаться, тем более при всех. Но подпитанная обидой, копившейся две недели, она разозлилась. Эта девчонка сама не понимает, как ей повезло, что Леви рядом, разговаривает с ней, смотрит на неё. Вообще внимание уделяет. А она даже такой малости лишена.       Микаса хотела просто поговорить, но что-то пошло не так. И теперь надо привыкать или, наоборот, вспоминать, как между ними было раньше. Никак. В груди болело, кто-то кусок вырвал, а вернуть забыл. Она вернулась за стол, под бок к Эрену, и тот, не глядя, сразу обнял одной рукой, продолжая обсуждать что-то с Армином. А потом было вино. Много вина, сколько влезло. Эрен не заметил, как она вышла, пошатываясь.       Остановившись посреди двора, Микаса задирает голову, находя единственное окно, в котором слабо горит свет. Подняться к нему, извиниться. Попытаться объяснить. Но что? Как? Тяжело вздохнув, Микаса плетётся к казармам, и только натренированное тело реагирует быстрее, чем она успевает подумать: когда сзади кто-то обнимает за плечи, она резко перекидывает его через голову и давит коленом на грудь.       — Микаса, — приглушённо, с восхищением выдыхает Эрен. Нога моментально исчезает. Микаса тянет руку и помогает подняться. — Вот это реакция! Когда ты так научилась?       «Всегда умела», — думает она с неожиданным раздражением.       — Я тебя потерял. — Он трётся носом о нос и коротко целует. — Ты решила от меня сбежать?       — Прости, — машинально отвечает она, не чувствуя и капли вины.       — Слушай, — Эрен обнимает её, целует за ухом, спускается поцелуями ниже, — сейчас все напились и разбрелись по замку. Может, мы…       — Что? — выдыхает она, вцепляясь в ворот его майки с длинным рукавом.       — Ты же знаешь, о чём я, — жарко шепчет он, выпрямляясь и глядя в глаза. — Если ты не против, конечно…       — Не против. — Она слабо улыбается, позволяя увлечь себя в сторону женских казарм. Говорят, клин клином вышибает. Роднее Эрена нет никого и не будет. И сегодня она наконец станет его по-настоящему, а Леви… Он прав — просто капитан, не больше. Пусть так и остаётся.