Глубоко под кожей

                    Пустых комнат в казарме хватает: в Разведкорпусе постоянный недобор. Микаса ведёт Эрена по коридору, не отпуская руку, боясь растерять решимость. Хотя бояться вообще нечего, с самого начала так и должно было быть — с ним. Сердце трепещет, бьётся загнанно, ладонь потеет, и в какой-то момент хочется выдернуть её и сбежать. Но храбрости в Микасе сейчас даже больше, чем рассудка, поэтому и стискивает упорно губы, толкая дверь в пустую комнату. Тяжело дышит, останавливаясь перед кроватями, поставленными одна на другую.       Ладони Эрена такие горячие, что жгут до костей. И дыхание такое же: жжёт затылок, рваное, нетерпеливое. Лучше покончить со всем сразу, в ледяную воду с разбега. Решившись, Микаса разворачивается и целует его первой, заключая голову в ладони. И пока его руки гладят спину, рёбра, смело накрывают ягодицы, она не отпускает губы, пытаясь найти в себе желание. Хотя бы слабое, еле заметное. Но внутри всё молчит. Только сердце бьётся быстрее.       Эрен покрывает поцелуями щёки, скулы, шею, и Микасу пронзает дрожь — не то, не так. Но почему?! Её любви всегда на двоих хватало, и сейчас с избытком хватит, но почему она не помогает сейчас, почему тело молчит? Когда Эрен разводит в стороны рубашку и согревает ладонью грудь сквозь тугой топ, она вдруг смущается, давясь желанием закрыться. Откидывает голову назад, пытаясь не думать, просто чувствовать. У Эрена сильное, крепкое тело, широкая спина и гладкая грудь. Уложив её на кровать, он опускается сверху, и Микасу снова пронзает ощущение неправильности: Эрена слишком много. Он едва умещается на короткой кровати. Почти упирается макушкой в изголовье. Оба уже голые — успел раздеть и её, и себя.       — Подожди, — шепчет она прерывисто, упираясь ладонями в грудь. — Постой, не так быстро.       Его глаза блестят в лунном свете, пробивающемся сквозь незанавешенное окно. И Микаса думает: какой красивый, близкий, родной. Слишком родной, будто с братом в постели лежит.       — Я так не могу, — снова шепчет, глотая выступившие слёзы. — Эрен, это…       — Я понимаю, — отвечает он и вдруг замедляется. Целует так глубоко и нежно, что внутри начинает, наконец, всё трепетать в ответ. — Прости. Мне не надо было так спешить.       Кончики пальцев ласково скользят по коже, поцелуи из жадных становятся почти невесомыми, и Микаса чувствует, как грохочет его сердце в её ладонь. «Как с братом», — думает отстранённо, откидывая голову на подушку и прикрывая глаза. Отбрасывает эту мысль — не брат он ей, в самом-то деле! Застывает, чувствуя его палец между ног. Вздрагивает всем телом от прикосновения.       — Я осторожно, не бойся.       Голос Эрена от едва сдерживаемого нетерпения гнётся, а Микаса холодеет — он ведь считает, что это её первый раз. Но даже притворяться не надо: Эрен совсем другой. И она с ним — другая. Зажатая, почти сухая. От нетерпения его пальцы дрожат, когда он размазывает свою слюну по промежности. Микаса прикусывает губу, когда он начинает входить: не больно, но и не приятно. Член у него больше, или ей так только кажется, потому что так и не смогла заставить себя его захотеть. Глубоко вздохнув, она постепенно расслабляется, впивается в его плечи, позволяет себя поцеловать. Невольно резко выдыхает, когда он толкается, входя до конца. Открывает глаза, ловит взгляд.       — Ты в порядке? — спрашивает Эрен и, дождавшись кивка, начинает двигаться, стремительно наращивая амплитуду. Микаса разводит ноги шире, слушает его рваное дыхание над ухом, морщится, когда он слишком сильно сжимает грудь. Думает: в первый раз и не должно быть так. Так, как с Леви… Воспоминания кружат вихрем, она пытается представить его на себе, в себе. То, как он звучал, как откликалась она, как внутри всё крутило, захватывая и обещая оторвать от земли, как… С протяжным стоном Эрен кончает, так и не успев выйти. Микаса моментально сбрасывает его с себя, соскакивает с кровати и хватает топ. Начинает вытираться, недовольно косясь на довольного Эрена.       — Прости, — виновато улыбается он. — Я совсем забылся. Просто ты… Микаса, ты не представляешь, какая ты великолепная.       «Раньше надо было видеть! Раньше надо было говорить!» Яростно стирая сперму с бёдер, Микаса до красноты сдавливает кожу. Почему он сейчас такой? Почему не был таким до Хизуру, до Леви? Почему? Тогда бы ей сравнивать не пришлось, и любой секс с Эреном стал бы вершиной мечты, даже такой, что только что был. Она всегда думала, что Эрен будет единственным. Она никогда не думала, что Леви тоже будет.       Швырнув топ в угол, она глубоко выдыхает и снова смотрит на Эрена. Он лежит на боку, спиной к стене, подпирает голову ладонью и настороженно смотрит на неё.       — Прости, — говорит снова, на этот раз с искренним раскаянием. — Хочешь, я завтра сам к Ханджи схожу, попрошу что-нибудь. Есть же что-то, чтобы ты не…       — Нет! — вырывается испуганно. — Не надо ходить к Ханджи. Всё в порядке. Просто, — Микаса садится на кровать, тянется к нему, убирает прядь со щеки, — больше так не делай.       Эрен сгребает её в охапку, укладывает перед собой, прижимает спиной к груди. Целует в плечо. Микаса думает: пусть всё так и останется. Объятия, поцелуи, и ничего больше. Думает: после сегодняшней ночи этим больше не ограничится. Понимает: надо привыкнуть. Эрен не плохой, просто он… не Леви.       Не Леви. Эрен давно спит, укрыв обоих одеялом, а она, наконец протрезвев, смотрит в стену напротив. На Хизуру всё случилось так естественно, что времени разбираться в себе не было. Она просто доверилась, доверила свою жизнь. Она была напугана и раздавлена. А он просто был. Впервые Микаса пытается понять, почему с Леви вышло именно так. Жмурится: самое время об этом подумать. Сейчас, когда Эрен обнимает, перехватив за живот. Когда дышит в макушку, не в шею, как она, оказывается, привыкла. Когда их голые ноги переплелись под одеялом, а комната насквозь пропиталась запахом секса.       По спине растекается противный холодок: Эрен вдруг кажется совершенно чужим. Что вообще она знает о нём после того, как стал титаном? О Леви, впрочем, знает ещё меньше. И родным его не видит, не чувствует. Но после Хизуру что-то крепко связало их, и дело совсем не в сексе. Точнее, не только в нём.       Я хочу тебя всю.       Она не знает, хочет ли. Он пугает её всем: опытом, возрастом, взглядом на жизнь. Он одиночка, а она привыкла к Армину, к Эрену. Это её семья, её опора. Леви сам себе опора. Микаса Эрену нужна, не ему. Должна оберегать его, поддерживать. Должна… От понимания бросает в пот: почему должна? Кому? Эрен столько лет говорил, что не нуждается в её заботе, а она столько лет его не слышала. И сейчас, когда сбылось, наконец, несбыточное, Микаса не может понять, то ли это, о чём она мечтала.       Заснуть удаётся нескоро. И сон неожиданно сладкий, горячий. Леви гладит её, лёжа за спиной, и кровь закипает от ласковых прикосновений. Микаса выгибает спину, оттопыривает зад, прижимаясь к возбуждённому члену, всхлипывает нетерпеливо и… просыпается, когда Эрен плавным толчком заполняет её. Пытаясь удержать сон на краю сознания, Микаса подмахивает навстречу движениям, но морок слишком быстро рассеивается. Возбуждённая, она тяжело дышит, встречая его толчки, крепко сжимает руку, лежащую поперёк живота. Это почти хорошо, почти приятно. И Эрен сдержанней, нежнее что ли. Перехватывает её под грудь, неспешно раскачивает, целует в плечо, шею. И в этот раз выскальзывает вовремя, кончая на спину. Вытирает сбитым одеялом.       — Я был слишком грубым ночью, да? — он гладит её бедро, Микаса опускает глаза, краснеет, глядя на отпечаток чужих пальцев. Точно знает, что это не его.       — Всё в порядке, — говорит глухо. Поворачивается на спину, гладит его щёку кончиками пальцев, очерчивает контур губ. — Скажи правду: почему ты так изменился ко мне?       Эрен молчит. Смотрит так, будто раздумывает, говорить ли правду до конца. Наконец прикрывает глаза и трётся о её ладонь.       — Ты поверишь, если я скажу, что видел будущее?       — Что?       — Будущее. Тогда, помнишь, когда Хистория нас награждала. Она взяла меня за руку, и я решил, что сошёл с ума.       Он не шутит — говорит серьёзно, ловит её взгляд, уговаривая поверить.       — Я увидел всё: прошлое, настоящее и… будущее. Сотни, тысячи вариантов будущего. Видел, как мы поженились, видел наших детей. Видел свою смерть, так много раз видел… — Эрен замолкает, смотрит в окно. Тяжело вздыхает. — И каждый из этих вариантов заканчивался твоей смертью. Не только твоей: погибали все, кого я знаю. Весь Парадиз. Всегда.       — Кроме? — севшим голосом спрашивает Микаса.       — Кроме единственного варианта: разбудить Дрожь Земли. Тогда Парадиз уцелеет.       — Но это значит смерть тысяч людей!       — Пусть, — зло обрывает Эрен и опускает на неё глаза. — Пусть бы все сдохли, ради ваших жизней. — Он ведёт костяшками пальцев по её скуле. — Когда хоронил вас тысячи раз, мне стало плевать на других.       — Это неправильно, так нельзя, — шепчет Микаса, не замечая слёз, скатывающихся по вискам и падающих на подушку.       — Не бойся, — он бережно стирает их. — Мы с Зиком всё решили, нет необходимости уничтожать мир. Когда мы поехали на Хизуру, я не мог понять, что происходит — такого варианта развития событий не было. Я его не видел. А потом, когда был на Марли, что-то случилось. Не знаю, что именно. Но когда Зик в очередной раз коснулся меня, я увидел другой выход. Нет необходимости уничтожать мир, нет необходимости умирать через четырнадцать лет, если ты титан. Будущее изменилось, и мы не смогли его увидеть. Знаю только одно — теперь я могу прожить спокойную жизнь. Рядом с тобой.       — Когда ты был на Марли, — голос Микасы дрожит. — Значит, именно поездка на Хизуру изменила будущее всего человечества?       — Не знаю. Наверное, так и есть.       Микаса подавленно молчит. Если бы они не сбежали от Танигути, были бы созданы управляемые титаны, и тогда Эрен точно разбудил бы Дрожь Земли, только они с Леви навряд ли бы это увидели…       — Скорее всего это связано с опытами, — подтверждает её догадки Эрен. — Точнее, теперь я думаю так. После того, что рассказал капитан об опытах, я в этом почти уверен.       — Значит, ты видел, что мы женаты, — губы мертвеют и еле шевелятся. Микаса пытается осознать, что последние два года Эрен жил, зная, что умрёт, чтобы они жили. И что он был готов на уничтожение мира ради нескольких тысяч людей на Парадизе. Это не укладывается в голове. Восхищает, да. Но вместе с тем пугает до одури.       — Да, — улыбается Эрен и смотрит с такой любовью, что сомнения рассеиваются дымкой. — У нас было двое детей, мы жили в небольшом домике в горах… Зик помог мне увидеть выход, и когда придёт время, я им воспользуюсь. А потом, — он смотрит на неё, сияя, — мы поженимся. Я ведь… я ведь тоже всегда любил тебя, — признаётся еле слышно.       Микаса столько лет ждала этих слов! И сейчас счастлива. Почти, потому что что-то грызёт внутри. Ей надо подумать, надо перебрать его слова, зацепиться за то, что смутило.       — Я попрошу Ханджи, чтобы нам выделили отдельную комнату.       — Не надо, — спешно говорит Микаса. Улыбается: — Давай не будем спешить, мы и так поторопились.       — Мы столько лет потеряли, — хмурится он. — Я думал, ты будешь рада.       — Я рада. Но это слишком быстро для меня, ведь, в отличие от тебя, я живу только одной жизнью. И она здесь и сейчас.       Нехотя кивнув, Эрен ложится на спину и укладывает её голову на грудь. Неторопливо перебирает волосы. Это должно расслабить, но Микаса начинает задыхаться. Хочется уйти отсюда, перевести дух, подумать над его словами.       — Скоро все проснутся, — смущённо говорит она, садясь и прижимая одеяло к груди. — Нам лучше вернуться к себе.       — О нас и так все знают, — улыбается Эрен. — Или ты боишься, что Ханджи накажет?       — Не боюсь. Но не хочу, чтобы все лезли в нашу постель.       Эрен уходит первым, и Микаса наконец выдыхает. Подтягивает колени к груди и упирается в них лбом. То, что сказал Эрен, немыслимо, но в мире, где люди создают титанов, возможность видеть будущее и прошлое не удивляет. Он любил её всё это время — тут бы ликовать. И Микаса ликует, недолго, правда. Его слова о непременном уничтожении мира пугают. Она так часто отнекивалась от них, думала, Эрен несерьёзно. Оказалось, месяцами он думал об этом. Никаких причин не хватит, чтобы оправдать такую жестокость. Прикусив губу, Микаса думает, что этого бы она ему не простила. Но тут же понимает: прощать было бы некого.       В голове хаос, в душе — тоже. Своим признанием Эрен вывернул её душу наизнанку, да так, что Микаса успела забыть о проведённой вместе ночи. Вспоминает, когда начинает одеваться и находит в углу топ. Подбирает его, оглядывает комнату, делая зарубку в памяти — прийти и убрать здесь позже. Выскальзывает в коридор, прикидывая, что лучше: пройтись и проветриться, или принять душ. Скоро подъём. Тренировок сегодня не будет, но спать до обеда никто всё равно не позволит. Забросив топ в прачечную, Микаса выбирается во двор, незамеченной для караула бежит в лес.       Туман путается в ветвях, приглушает звуки. Холодные капли постоянно срываются вниз, падают на лицо. Слишком много событий для нескольких часов, прошедших со вчерашнего праздника. И никакой возможности разложить их по полочкам. Постепенно движения из поспешных становится упорядоченными. Микаса экономит дыхание, превращая побег в тренировку. Выскакивает к реке и отступается, едва не упав — у воды, низко опустив голову, сидит Леви.                     Ханджи не затыкается всю ночь. Леви не слушает её, она это знает. Просто говорит, говорит, говорит, не останавливаясь — ей тоже порой не хватает того, кто молча поддержит. Они выпивают бутылку, потом спускаются за ещё одной в погреб.       — Хорошо быть командующим, — хихикает Ханджи, ковыряясь в запылённых бутылках, стоящих в ящике. — Можешь надраться в любой момент.       — Не припомню алкоголиков в Разведкорпусе, — тянет Леви, подпирая бедром полку.       — Просто они погибли слишком быстро, не успели наследить в истории.       — Тогда я рад, что ты пьёшь редко.       — Зато всегда метко! — улыбается Ханджи, вытаскивая, наконец, искомую бутылку. Она тянется зубами к пробке, но Леви выдёргивает, брезгливо кривится:       — Вытри для начала.       Они снова сидят в его комнате, теперь уже на полу, вытянув ноги. Ханджи отпивает, над губой остаётся тёмный винный след.       — Кстати, Леви, я так и не спросила: почему у тебя рубашка расстёгнута?       — Что? — он опускает глаза, смотрит на голую грудь. Пальцы Микасы, сражающиеся с его пуговицами, вспыхивают перед внутренним взором. Тяжело вздохнув, Леви пытается застегнуться, но под насмешливым взглядом бросает затею. Кидает коротко: — Отъебись.       — Ты так не рассказал, кто кого соблазнил. — Ханджи подтягивает ногу, согнутую в колене, и опирается о неё. Кладёт щёку на подставленную ладонь. — Это нужно для человечества: брачные игры Аккерманов.       — Я не Аккерман, — огрызается он, отпивая прямо из бутылки. — Или Аккерман на половину, — бормочет приглушённо.       — Она пока просто маленькая дурочка, — снова заговаривает Ханджи после паузы. Леви согласно кивает.       — Придумала себе великую любовь.       Леви неопределённо пожимает плечами. Если бы не знал Микасу столько лет, отмахнулся бы от её чувств к Йегеру, как от назойливой мухи. Не может.       — Ты лучше.       А вот здесь он с Ханджи не согласен. Не лучше. Нихуя не лучше. Она живая, он едва дышит. Она летает, а ему сейчас каждый шаг через силу даётся. Она дальше двигается, он застрял в своих чувствах и варится в них, сам себя переваривая. Он жалкий. Она — счастливая.       — Я не буду в это лезть, — говорит сам себе. Сжимает руку в кулак, смотрит на него. — Блядь! — низко выплёвывает с внезапной злостью.       — Может, надо просто подождать?       — Чего? Когда они с Йегером детей наплодят? Пусть плодят. Похуй.       — А ты не думал, что с Эреном она будет несчастна?       — Сейчас более чем счастлива, — едко говорит Леви. Кривится с себя — не хотел этого разговора. Как ребёнок жалуется, что любимую игрушку отняли. А остановиться не может: хочется говорить о ней ещё и ещё. О них говорить. Словно произнесёшь вслух, и это станет реальностью.       — Откуда ты знаешь? — Ханджи вздыхает, смотрит в пол. — Иногда, чтобы осознать, что любишь, нужно время.       — Ты любила когда-нибудь?       — Я? — Она издаёт звук, равно схожий с хохотом и стоном: — Да. Только поняла слишком поздно.       — Моблит? — догадывается Леви. Сухо добавляет: — Сочувствую.       — Он ведь тоже меня любил, — медленно говорит Ханджи. — А я не догадалась.       — Пиздец, у нас тут драмы, — ухмыляется Леви, прислоняясь к стене. — Опора, блядь, королевства. Клубок ебущихся змей. Как вы со всем этим живёте?       — Добро пожаловать в клуб! — Ханджи шутливо поднимает чашку. Отпивает, отставляет её в сторону и вдруг обнимает Леви одной рукой, тянет на себя и ерошит волосы. Хохочет: — Жаль, Эрвин тебя не видит! Эй, не вырывайся! Да ладно тебе, дай немного потискать!       Леви отпихивает её, раздражённо смотрит на винное пятно, расплывшееся по рубашке. Пытается его стряхнуть, обречённо закатывает глаза.        — У тебя есть соль?       — Что?       Ханджи уже шарит по столу, на котором стоит чайный сервиз. Открывает баночки, принюхивается, пробует пальцем на вкус. Опускается перед Леви на колени и высыпает половину солонки на пятно.       — Отлично выводит красное вино, — говорит деловито, размазывая соль по пятну. — Потом спасибо скажешь, зануда.       — Я не зануда, — вяло отбрыкивается Леви. Градусы ударяют в голову резко, тяжелым молотком. У него всегда так: сначала трезвый, потом в говно. Ненадолго, правда, и на том спасибо.       — Зануда, — кивает Ханджи, продолжая втирать соль. Кожу начинает печь, Леви убирает её руку смазанным движением. Тяжело вздыхает, опуская голову. Сидит с минуту, может, дольше, потом пытается встать, опираясь о стену, но ладонь постоянно соскальзывает.       — Давай помогу.       Ханджи встаёт, протягивает руку, поднимает рывком. Леви шатает, вино плещется в желудке, подкатывая к горлу. Чтобы ещё хоть раз так надраться, да ещё и с этой очкастой алкоголичкой.       — Я больше с тобой не пью, — сурово говорит Леви, мрачно глядя исподлобья.       — В прошлый раз ты говорил то же самое, — задорно улыбается она, подбирая свой китель, лежащий в кресле.       — Пиздуй спать. — Леви неопределённо взмахивает рукой в сторону двери.       — Уйду, когда поправлю тебе одеяло.       — Хуй тебе. — Пошатываясь, он пытается попасть в рукава кителя, получается не с первого раза. Мутные, красные глаза с трудом фокусируются на Ханджи. — Мне надо на воздух.       — Тогда провожу.       — Очкастая. — Приняв вертикальное положение, Леви смотрит в упор, стоит почти ровно. — Я через час буду в норме. Иди спать.       — Ладно, давай хоть из замка помогу выйти.       Вдвоём они спускаются в холл. Ханджи постоянно хихикает в ладонь, вспоминая, как напивалась, когда была в корпусе. Леви молча упрямо идёт вперёд, на ступеньках выпрямляется и делает глубокий вдох.       Ноги сами несут вперёд, он даже не проверяет, осталась ли Ханджи, или идёт следом. Через лес, по знакомой дороге, которую можно пройти с завязанными глазами. У берега сыро, вслед за серым рассветом приходит туман. Голова проясняется, во рту мерзость, влага оседает на обнажённой груди ледяными каплями. Леви трёт её, отвлекаясь от тупой боли в груди, вяло думает, что пора возвращаться: не хватало ещё в таком виде попасться кому-то на глаза. Вода в реке гладкая, серая, ровная, как зеркало. Он тянется к ней, плещет в лицо, растирает одной рукой. Ерошит волосы, думает: нечего ему там, в замке, делать. Здесь свобода и ветер в голове, там — стены и духота. Может, нахуй послать всё и уйти? Долг не пускает. Ебучий долг, Эрвином когда-то на плечи повешенный. Вместе с ответственностью за чужие жизни, за человечество, которому откровенно насрать на отдельно взятого капитана. Леви приглушённо усмехается и вдруг застывает: тело реагирует быстрее, в руку ложится нож, выскользнувший из сапога. Не спеша оборачиваться, Леви сидит нарочито расслабленно, когда каждая мышца — камень. Но за спиной тихо, только чужой взгляд сверлит между лопаток так, как только один сверлить может. Не до конца доверяя своей интуиции, Леви оборачивается.       Она в пяти метрах стоит, растерянная, растрёпанная. Новая какая-то. Его кипятком ошпаривает, а потом сквозь всё тело — ток. Он понимает сразу, даже приглядываться не надо. Глухой удар сердца, ещё один, и Микаса скрывается в лесу. Леви смотрит на нож в своей руке и с силой вонзает его в землю по рукоять.