Глубоко под кожей

                    Боль блуждает по телу, не давая хоть секунды передышки. Ханджи настрого запретила шевелиться, и до приезда столичного врача Леви терпит, то проваливаясь в темноту, то приходя в себя. Померещилось или нет, что приходила Микаса? Леви не уверен: видел и Эрвина, и Изабель с Фарланом, так что появление Микасы даже не удивило. Можно спросить у Ханджи, но к чему?..       Врач категоричен — полный покой, тугая повязка, от которой лишний раз не продохнуть. Вставать только в туалет, и то нечасто. Леви не спорит: помнит хруст собственных костей, повторять нет желания. В окно лазарета видно кусок серого неба и замковую стену. Больно, скучно и, как назло, полно времени, чтобы думать. Слишком много свободного времени, принесшего слишком много ненужных мыслей.       Сперва Леви анализирует экспедицию. Вспоминает, где и кто был, что делал. Оценивает правильность, скорость, слаженность, довольно кивает себе — неплохо ребят обучил. Ещё одна экспедиция, и за них можно быть спокойным. Эрен тоже справился, впору хвалить. Или ругать за то, что слишком сильно увлёкся. Тяжело вздохнув, Леви морщится — хочется лечь на бок, нельзя. Осторожно сгибает ногу в колене, неприятный холод растекается по груди: как сказал врач, сместись позвонки сильнее, и он бы никогда не смог ходить. Остался бы человеком ровно на половину.       К вечеру приходит Ханджи, приносит ужин и новости. Весть о том, что непобедимый капитан Леви ранен уже разнеслась по столице. Правду знает только королева и несколько приближенных из совета.       — Зачем? — спрашивает Леви, когда Ханджи помогает сесть и подкладывает подушку под спину.       — Скоро об этом донесут Танигути, будь уверен. И он либо пришлёт кого-то убедиться, либо начнёт действовать более активно.       — Не думаю, что этот ублюдок приедет лично. — Леви ковыряет варёную картошку с подливкой, вылавливая кусочки мяса.       — Надо вас спрятать пока, — небрежно говорит Ханджи, глядя в окно.       — Кого «вас»?       — Тебя и Микасу. — Ханджи широко улыбается.       — Ты головой ударилась? — мягко спрашивает Леви. — Кого прятать собралась, понимаешь? Когда я на ноги встану, мы с ней сами кого хочешь спрячем. Под землю метра на два.       — Ты окончательно на ноги встанешь через месяц, это в лучшем случае, — отрезает Ханджи — уже всё решила.       — Пиздец, — констатирует Леви. Аппетит пропал. — Ты вообще понимаешь, чего хочешь?       — Понимаю. Весь день с Армином голову ломали, что для вас будет лучше. Другого варианта не нашли: если вы будете вдвоём, во-первых, проще охранять, во-вторых, если найдут, проще отследить лазутчиков Танигути.       — Охранять, — протяжно говорит Леви, щурясь. — И кого ты нам в охранники придумала? Йегера? Отлично, блядь, почти по-семейному.       — Нет. Эрен поедет на Марли к Зику. Оттуда, если получится, проникнет на Хизуру. Надо действовать быстро: разобраться с лабораторией и покончить с этой угрозой для Парадиза.       — Это ты тоже сегодня решила?       — Да, — отрезает Ханджи. — Считай что хочешь, но сейчас твоё ранение нам на руку.       — Ну спасибо. В следующий раз предупреждай, я ногу сломаю, чтобы не мешаться.       — Не говори ерунды. Подумаешь и поймёшь, что мы правы.       — Куда уж мне до мозгов Армина, — бормочет Леви и запихивает полную ложку картошки в рот.       — С вами поедут Кирштайн, Спрингер, Блаус, Браун и Даймер.       — Да может сразу весь Разведкорпус, а? Ну а хули, двух человек охранять — надо больше людей!       — Мы не знаем, с чем вы можете столкнуться, — сурово говорит Ханджи. Но тут же широко улыбается и хлопает себя по коленям: — Отдохнёшь, развеешься: природа, речка, чистый воздух!       — Охуеть, я же об этом всю жизнь мечтал.       — Может, — она виновато смотрит исподлобья, — как раз с Микасой что-то решите наконец.       — Не начинай.       — Она за тебя переживает. Заходила сегодня.       Значит, не привиделось. Под лопатками становится горячо.       — Мы уже всё решили, — отвечает он наконец. Добавляет тихо: — Это хуевая идея, Ханджи.       — Может быть, — соглашается Ханджи в тон. — А может быть и нет. Ты ей небезразличен, Леви.       Леви угрюмо молчит. Препарировать свои чувства давно вошло в привычку, обсуждать их с другими — нет. Обнажил душу по самое не хочу, а в груди ветер гуляет от дыры, что Микаса оставила. Небезразличен. Охуеть как здорово. Этого мало.       — Через два дня поедете. Тебе надо немного окрепнуть, чтобы проще перенести тряску.       — Ты точно смерти моей хочешь, — обречённо тянет Леви, вздыхая. Отставляет пустую тарелку и прикрывает глаза ладонью. С силой сжимает виски. Ноет внутри, так ноет, что боль от травмы запросто перекрывает.       — А может, наоборот, очень хочу, чтобы остался жив, — тихо говорит Ханджи, забирает поднос и уходит. Всю ночь Леви смотрит в темноту, думает так много, что к утру приходит тупое оцепенение, следом — долгожданный, хоть и короткий, сон. В дверь скребутся, тихо и робко; моментально проснувшись, Леви тяжело вздыхает. Догадывается, кто принёс завтрак.       — Заходи, — бросает, разминая затёкшее плечо. Хелен застывает на пороге с подносом, не решаясь пройти в комнату.       — Это завтрак? — уточняет Леви, чтобы она разморозилась и принесла уже чёртову еду. Аппетита особо нет. Встать бы отлить, но не хочется смущать девчонку больше, чем уже смутил — так и пялится на голый торс, перетянутый белыми полосами ткани.       — Да, — отмирает наконец, быстро подходит, ставит поднос на стул, и ложка дребезжит о тарелку: руки дрожат.       — Вы молодцы. Передай ребятам, что я вами горжусь.       Хелен краснеет сильнее, лепечет что-то, путаясь в словах. Леви не слушает. Смотрит на склизкую овсянку, приподнимает бровь, замечая несколько крохотных ягод земляники. Заметив его взгляд, Хелен спешно говорит:       — Земляника уже была там, когда я пришла забрать поднос из кухни. Не знаю, кто её принёс.       Леви знает. Хочется швырнуть тарелку в стену. Хочется смотреть на эти ягоды и чувствовать вкус её губ, перепачканных соком. Воспоминание такое яркое, что волоски по всему телу становятся дыбом.       — Спасибо, — наконец отвечает он, давая понять, что больше говорить не о чем. Оставшись один, так и не может заставить себя проглотить хоть одну ягоду. Представляет, как Микаса ползает на коленях по лесу, и давится злостью.       — Чем тебе не угодила земляника? — спрашивает Ханджи, заглядывая в обед. — Я что, зря её собирала?       Злость сменяется разочарованием, оно подпирает диафрагму, дышать тяжело.       — Решил оставить на десерт, — сипло говорит Леви. Откашлявшись, продолжает: — Ты бы хоть книгу какую-нибудь принесла.       — Скучно? Ничего, скоро не до скуки станет, завтра вечером уже выезжаете.       Микаса так и не заходит. Не то чтобы он ждал.       Во двор его спускают на носилках, и хоть гордость от этого страдает, Леви понимает — сам не смог бы спуститься по лестнице. Повозка уже ждёт, окружённая отрядом с факелами. Микаса сидит внутри, тянет руки, помогая уложить носилки на дно. Леви смотрит на неё только раз, потом отворачивается. Прислушивается к наставлениям Армина и Ханджи, ответам Микасы и Жана. Прикрывает глаза, когда повозка трогается, и боль пронзает короткой, но яркой вспышкой.       — Вы знаете, куда нас везут? — она первая с ним заговаривает. Леви нехотя смотрит снизу вверх, пытаясь разгадать выражение её лица, но низко опущенный капюшон скрывает всё, только глаза блестят.       — Нет, — отвечает и скрипит зубами, когда колесо наезжает на камень.       — Больно? — Микаса моментально оказывается перед ним на коленях.       Леви молча кивает. Лицо блестит от пота, пот стекает по спине, от страха сводит внутренности — кажется, что следующий камень превратит позвоночник в труху.       — Конни, ещё раз, и я лично тебе спину сломаю! — кричит Микаса. — Правь осторожней!       — Я и так осторожен, — огрызается Конни. Но повозка начинает ехать медленней, плавно покачиваясь.       — Простите, что не заходила. — Микаса находит его руку, слабо пожимает, но Леви почти сразу выдёргивает её.       — В этом не было необходимости, — отвечает сухо. Отворачивается, но смотреть здесь особо не на что: грубые стенки повозки, лавка, какие-то тюки под ней.       — Эрен уехал, — ещё тише говорит Микаса, и Леви не может понять, чего в голосе больше: грусти или облегчения. Хотя второе, скорее, просто его фантазии.       — Вернётся, — говорит Леви, чтобы хоть что-то сказать. Микаса молча кивает, из-под капюшона падают тёмные пряди. Отросли. Если протянуть руку, можно коснуться, пропустить сквозь пальцы. Леви снова закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на расходящейся волнами боли. Так проще: контролировать дыхание, поочерёдно расслаблять напряженные мышцы, сжимать в потных кулаках плащ. И не чувствовать её каждой клеткой. Не пытаться согреться в её тепле. Прохладная ладонь ложится на лоб, Леви вздрагивает всем телом, распахивает глаза, падает в её взгляд — слишком близко.       — У тебя жар, — шепчет она на выдохе. Может быть. Он горит, мысли путаются. Ханджи поторопилась, слишком рано ему куда-то ехать. И поворачивать поздно.       — Жан, далеко ещё? — Микаса выпрямляется, но руку с его лба не убирает. — Капитану плохо.       — Ещё полчаса, — откликается Жан. — Едем медленно.       — Быстрее нельзя, — отрезает Микаса, ведёт по щеке, стирая пот, и в груди становится ещё горячее. Леви стискивает зубы, удерживая рвущиеся слова. Голова от них распухает, кружится от слабости, тряски, желания просить, чтобы всегда была рядом. Леви понимает: это обычный бред, вызванный лихорадкой. Понимает, что может выдать себя с головой перед всеми, но не может не смотреть на Микасу. Губы пересохли, дыхание горячее, прерывистое.       — Моя очередь тебя спасать, — тихо-тихо говорит Микаса, сжимая его кулак под плащом. Леви не двигается. Просто смотрит, и она, словно его мысли услышав, сбрасывает капюшон коротким движением головы. Ветер подхватывает волосы, отблески факелов пляшут на скулах. Не нужно его спасать, поздно. Так наивно надеялся, что отпустит, но только хуже стало. Он как флюгер сейчас — куда она его потянет, туда и повернётся.       В молчании текут минуты. Повозка наконец останавливается, Микаса спрыгивает на землю, и Леви прошибает ознобом. В доме пахнет сухими травами и пылью. Шипит на плите чайник, кто-то ходит, суетится, разбирая вещи. Леви относят в небольшую комнату — стена с кухней общая, успел заметить лестницу на второй этаж. Микаса приносит с собой густой аромат полыни и зверобоя. Воздух вокруг неё искрит, масляный светильник расплывается пятном.       — Пей. — Она приподнимает его голову, ждёт, пока он пьёт, потом вытирает уголок рта — пролил. За её спиной маячат ребята. Кирштайн ржёт:       — Мы завтра здесь всё приведём в порядок, не волнуйтесь, капитан!       Срать он хотел на чистоту. Сейчас точно не до пыли. Леви мелко знобит, кто-то, кажется, Хелен, поправляет плащ. Он чувствует — Микаса близко, только руку протяни. Всё плывёт, Леви чувствует себя маслянистым пятном, расползающимся по поверхности воды. И наконец отрубается.       Просыпается и снова дрожит — на этот раз просто от холода. Пропитанная потом одежда прилипла к телу, в крохотное окошко едва проникает серый свет. Болит голова, хочется отлить, Леви медленно, осторожно садится, шипит сквозь зубы. Тяжело опираясь о стену, выходит в кухню, осматривается, ища дверь в туалет. Только не говорите, что здесь он на улице. Так и есть — дыра в полу, пока до неё дошёл, снова потом залился. Вернувшись на кухню, он долго, жадно пьёт, оборачивается, замечая движение в углу.       — Зачем ты встал? — Микаса поднимается со стула, подходит ближе.       — Тебе подробно объяснить, или сама догадаешься?       Кружка с гулким стуком опускается на стол, что их разделяет. Микаса устала — это заметно. Сверху доносится тихий храп, на улице протяжно кричит какая-то птица. Леви проводит ладонью по лбу, чувствуя, что весь покрыт липкой коркой.       Он снова слабый перед ней, за последнее время Микаса видела слишком много его слабостей. Знает, что сама одной из них стала.       — Я поставила воду греться. Как закипит, отведу помыться.       — Может, ещё и спинку потрёшь? — вяло огрызается он. — Сам справлюсь.       — Не справишься.       — Не боишься, что подумают остальные? Может, решат, что между нами что-то есть.       — Ты кончил? — холодно обрывает она.       — Ты забыла, как я кончаю?       Не забыла. В неверном рассеянном свете он видит, как вспыхивают её щёки. Начинает закипать вода в большом котелке, и Леви чувствует, как внутри закипает также — неотвратимо.       — Лучше дом помой, — говорит устало. — От грязи не продохнуть.       — Сначала тебя помою, — упрямо отвечает Микаса. Тихо добавляет: — Пока все спят.       — Совсем расслабились, бестолочи. — Леви задирает голову к потолку. — Кто тут кого охранять должен?       Пока она набирает бадью, которую притащила в его комнату, он сидит на стуле, внимательно рассматривая пальцы. Тяжело вздыхает, поднимаясь, когда ванна готова. И решительно убирает руку Микасы, стоит ей коснуться плеча.       — Уйди. — Начинает расстёгивать пуговицы рубашки, но Микаса не двигается с места. — Я сказал уйди, Микаса.       — Давай хоть забраться помогу.       — Давно мою голую задницу не видела? — он бросает рубашку на пол и начинает расстёгивать штаны. Никакого смущения перед ней нет, возбуждения, впрочем, тоже. Только обречённость, сосущая под ложечкой. Были бы силы, вытолкал бы и дверь захлопнул. Микаса тоже это понимает, вон как губы дрожат — улыбнуться хочет. Прикрывает дверь и кошкой к нему перетекает, начиная разматывать повязку. Леви не дышит. Смотрит из-под ресниц на её шею, на вену, что пульсирует так же сильно, как и его. Пытается втянуть густой влажный воздух, но тот с трудом проникает в лёгкие, заставляя дышать чаще. Послушно опирается на подставленную руку, залезая в воду. И, не сдержавшись, довольно выдыхает, погружаясь по грудь.       — Тебе бы тоже не мешало помыться, — не может удержаться от колкости. Микаса пожимает плечами, говорит тихо:       — Тут мало места для двоих.       — Я тебя не приглашал. — Леви не может понять, что она затеяла, чего хочет добиться. Его желания просты и понятны, он их уже озвучил. Её — тайна за десятком замков. Стоило Йегеру из глаз скрыться, и сразу свободной себя почувствовала? Если любовь для Микасы такая, то Леви она и нахуй не сдалась. Родная уже, привычная злость толкает из горла желчное: — Можешь до возвращения Йегера не мыться, если вдвоём привыкла.       Микаса мерит нечитаемым взглядом, грудь поднимается часто-часто, губы сжимаются в тонкую белую линию. Задел, что ли? Это неожиданно приятно. Делать ей больно, искать чувствительные точки, давить на них так, чтобы почувствовала, как больно ему рядом находиться. Не мальчик он — на провокации поддаваться, ещё и такие неумелые. Под её обжигающим взглядом Леви берёт мыло и начинает намыливать плечи и грудь, останавливается, когда рука скрывается под водой. Спрашивает иронично:       — Так и будешь смотреть?       Вспыхнув, Микаса рывком подбирает его вещи с пола и сухо кивает на кровать:       — Чистое там. Это я постираю.       — Какая забота. — Леви намыливает голову, осторожно выпрямляется. Вода плещет о живот, тонкая полоска волос от пупка вниз ярко выделяется на бледной коже. Микаса смотрит туда, тут же отводит глаза. Над головой раздаются шаги, слышатся голоса.       — Когда закончишь, скажи, помогу выбраться, — приглушённо говорит она и выскальзывает из комнаты, мазнув сквозняком.       Леви выбирается сам. Упрямо стиснув зубы, боясь поскользнуться. Натягивает на влажную кожу трусы, штаны и вздыхает, поняв, что обмотать торс так, как необходимо, сам не сможет. Медленно подходит к двери, открывает её и замечает Хелен, мешающую что-то над плитой.       — Браун, поможешь? — Только спросив, понимает, что сделал это зря. Надо было Кирштайна дождаться: глаза девчонки так и вспыхивают угольями. Но отказываться поздно, если сам предложил. Сидя на стуле, Леви поднимает руки, мышцы невольно поджимаются всякий раз, как горячие пальцы задевают кожу. Всё почти закончено, когда спускается Спрингер, а за ним Даймер. Оба улыбаются:       — Капитан, вам уже лучше?       — Жить буду, — ворчит он — от искренней заботы хочется закрыться.       — Недостаточно туго, — цедит за спиной Микаса — когда вошла не понятно. Оттягивает ткань — Леви и сам понимает, что Браун его банально жалеет. Оттолкнув её в сторону, Микаса шустро разматывает его и начинает затягивать так, что перехватывает дыхание. Быстро, стараясь не касаться. Через пару минут сухо бросает:       — Готово.       Леви думает, что с такой повязкой не то, что ходить, дышать не сможет. Но позвоночник зафиксирован хорошо, при движении болит гораздо меньше.       — Кирштайн, что ты там говорил про уборку? — Жан, едва спустившись, начинает подниматься обратно. Спрингер тихо ржёт. После завтрака Леви выносят стул во двор, и, пока все драят дом, он смотрит, вспоминая слова Ханджи. Здесь на самом деле хорошо: за домом блестит речка, вокруг — фруктовый сад, да и сам дом выглядит прилично. Два этажа, на втором две спальни, на первом ещё одна и кухня. Добротный серый камень, черепичная крыша с зелёными пятнами мха. Конюшня, дровяной сарай, амбар. Когда-то здесь жили зажиточные крестьяне, думать о том, что с ними стало, не хочется.       Окна на втором этаже распахиваются, Микаса и Блаус смеются, кажется, бросаются тряпками — Леви отсюда не видно, но визг стоит на весь дом. А ещё Микаса постоянно мелькает в окне, как нарочно. До вечера они и парой слов больше не перебрасываются, но она всегда рядом. Не скрыться от неё, не спрятаться. До ужина Леви лежит, настраиваясь на то, что пора встать и выйти на кухню. Дверь в комнату открыта, Блаус шутливо пререкается со Спрингером, обсуждая ужин.       — Капитан, вы не против жареных фазанов? — кричит Блаус.       — После того, что мы ели на Хизуру, можешь не спрашивать, что готовить, — отвечает Леви, садясь.       — А что вы там ели? — тут же загорается Блаус, заглядывая в комнату.       — Рыбу, — отвечает за него Микаса. Леви выходит и сталкивается с ней взглядом. Молчит, давясь воспоминаниями. Кивает.       — Рыба это скучно, — разочарованно тянет Блаус, возвращаясь к фазанам, которых разложила на столе.       — А мне кажется, я никогда не ела рыбы вкуснее, чем на том судне, что везло нас домой, — говорит Микаса и снова смотрит прямо в глаза.       — Хоть рыба была одна и та же, мне нравилось её жарить. — Леви возвращает взгляд.       — Капитан, вы теперь, наверное, мастер жарки, — хмыкает Спрингер.       — У Микасы спроси, — говорит Леви, опираясь о стол и складывая руки на груди.       — Так и есть, — отвечает она, первой отводя взгляд.       Хочется спросить, так ли хорош Йегер. Сказать, что, видимо, Йегер слишком плохо кормит, раз она вспоминает ту рыбу. Леви молчит, заставляя себя не раздуваться от самодовольства. Ночью воспоминания тревожат, нагревая кровь.       Сколько придётся здесь торчать не известно, и Леви думает, что лучше бы убраться отсюда поскорее. Или наоборот, не уезжать никогда.