Глубоко под кожей

                    Стружка ложится под ноги почти идеальными спиралями. Нож плавно скользит по дереву, почти касаясь подушечек пальцев. С утра Саша попросила помочь с силками, Микаса вызвалась сразу, лишь бы не сидеть в доме. Плевать, что мелкая морось пропитывает одежду, здесь гораздо теплее, чем там, под равнодушным взглядом, от которого никуда не скрыться. Микасе холодно внутри, не снаружи.       Внутри намешано столько эмоций, что она просто не успевает с ними разобраться, принять их, свыкнуться. Когда Эрен уехал, Микаса растерялась, потому что почувствовала облегчение. Даже дышать стало проще без его постоянного присутствия и давящей опеки. Словно он спешил наверстать всё упущенное за годы отстранённости. Микаса скучает по Эрену, которого полюбила. По его вере в человечество, по жажде всех спасти. Новый Эрен с фанатичным блеском в глазах пугает. Он открылся ей, Микаса это ценит, знает, что Армину ничего не известно, что ей он доверяет больше. Но теперь стало хуже: когда она узнала правду, Эрен не остановился. Их встречи заполнены разговорами о будущем Парадиза — для Эрена уже словно не существует остального мира. Волоски на теле становятся дыбом, когда он начинает рассказывать о планах с Зиком. О том, что Дрожи Земли не избежать, но можно обойтись минимальными потерями. Что для него значит «минимально» Микаса понять не может. Нет необходимого порога жертв для достижения мира. Микаса верит, что всё можно решить, договорившись, но своими мыслями не делится — пыталась, Эрен не слышит.       За разговорами всегда следует секс, и здесь Эрен тоже торопится, спешит взять всю, сразу. Микасе не хватает чуткости, нежности. Она боится обидеть Эрена, сказав, что ей не всегда приятно. Молчит и загоняет собственные желания глубже и глубже. Странно, ведь раньше жила только им и его потребностями, а теперь внутри всё протестует — хочется кричать: «Эрен, увидь меня! Услышь!». Микаса любит Эрена и ненавидит одновременно. За ту власть, что он над ней приобрёл когда-то, за то, что не может, не умеет быть с ним до конца честной. Разучилась.       Ей ведь есть с чем сравнивать, и от понимания, что сравнение не в пользу Эрена, внутри всё протестует. Когда-то Леви говорил про связь, что появляется между Аккерманом и его хозяином. Микаса не хочет быть с Эреном только потому, что должна. Но всё больше начинает тяготиться именно долгом, не чувствами.       Эрен красивый настолько, что дыхание перехватывает. Могла бы вечно на него любоваться. Может теперь, только видит его иначе. Проступает в его красоте слишком много дикого, необузданного, неукротимого. Микаса сомневается, что её сил хватит, чтобы его успокоить. Что-то подсказывает: даже осуществи Эрен свой план, даже верни мир на Парадиз, прежним он никогда не станет. И Микаса не может сказать себе однозначно, что примет его таким. Если уже сейчас принимает и понимает с трудом, что будет дальше?..       Перед отъездом он сказал, что они поженятся. Как только всё закончится, сыграют большую свадьбу и позовут всех друзей. Микаса ответ не дала. Улыбнулась, сказала уклончиво, что подумает, но Эрен её не услышал, продолжив рассуждать о том, где они будут жить, что делать. Тогда-то она и поняла, что задыхается. Что Эрен не её воздух, он её яд, что отравлял годами. И что противоядие вот оно, рядом. Что есть тот, кто будет её видеть, кто видит, всю до крохотных мелочей.       Леви красив другой красотой, изящной, хрупкой. И в то же время более мужественной. От контрастов, что переплелись в нём, сердце замирает и сладко сжимается. Микаса знает о нём немного, но этого достаточно, чтобы быть уверенной — Леви не из тех, кто сможет предать. Поставить свою жизнь выше чужих. С Леви тяжело, неловко, смущающе. И с ним же открыто до предела, беззащитно и вместе с тем доверчиво. От тембра его голоса покалывает кожу, от взгляда морозит и одновременно бросает в жар.       Если Эрен подавляет своей энергией, то Леви — смягчает её собственную. Рядом с ним Микаса чувствует себя девушкой, не механизмом, не функцией. Живым человеком. Желанной.       Я хочу тебя всю.       Никакие признания в любви не заменят четырёх слов, что он сказал тогда. И Микаса чувствует наконец, что может отдать себя, всю себя без остатка, только чтобы он снова смотрел знакомо, со смущающей нежностью и тлеющим в глубине стальных глаз желанием. Чтобы держал за руку, целовал так, как только он умеет.       Микасу на части рвёт, и если с одной стороны Эрен тянет на себя, то с другой — Леви стоит и смотрит. И хочется протянуть ему руку и молить, чтобы вытащил. Чтобы к себе забрал и не отпускал больше. Микаса не может себе ответить — любовь это или нет. Чувства к Эрену другие, на поверхности. А к Леви — что-то глубоко под кожей. Если от одних избавиться можно, другие наружу извлечь только с кровью.       Пять дней прошло, как они уехали из замка. Тревога за Леви стихает постепенно, когда он начинает расхаживаться, всё реже цепляясь за стены. Вчера Микаса улыбалась весь день, слушая, как он материт туалет и заставляет ребят копать новый. А к вечеру улыбка испарилась, как и хорошее настроение, когда Леви согласился понаблюдать за тренировкой Браун и Даймера. Микаса помнит, как ревновала Эрена к Хистории. Была в той ревности обречённость: если выберет Хисторию, ничего она с этим сделать не может. Глядя на Браун, внутри поднимается чёрная удушливая волна злобы: неужели не видит, что Леви на неё плевать? Выставляет себя дурочкой влюблённой, пожалеть бы, да не выходит. Крутится перед ним постоянно, чуть не в рот заглядывает.       Очередная стружка падает под ноги, Микаса откладывает колышек в кучу других, готовых, и бросает короткий взгляд на дом. Хочется, чтобы Леви вышел, вот прямо сейчас. Чтобы сел рядом и спросил, почему она так долго не возвращается. Чтобы сказал тихо, мягко:       — Бестолочь, замёрзла же.       В носу щиплет. Микаса с силой трёт его, берёт новую палку — последнюю. В голове разговор с Армином крутится, и в груди жжёт.                     — Между тобой и капитаном что-то есть?       На заднем дворе конюшни пусто. Микаса сидит на земле, прижав колени к груди и прислонившись к стене. Вышла от Леви, ничего перед собой не видя. Страх отступил, осталась слабость и тревога от его слов про краплёную карту. Хотел погибнуть? Но это на него не похоже. Нет, бред. Смирился? Тоже не про него. А может?.. Микаса не знает, что думать, её до сих пор трясёт, и искать Эрена не хочется. Эрен тоже её не ищет, а Армин, вот, нашёл.       — С чего ты взял? — она поднимает на него глаза, сухие, но наверняка красные. Армин тяжело вздыхает и садится рядом.       — Наблюдал за вами, когда вернулись. — Он подбирает какую-то палочку, водит ею по земле, рисуя круги. — Вы изменились. Оба.       — Ты бы месяц по лесам походил, тоже изменился бы, — бормочет, хотя сердце вскачь пускается.       — Нет, Микаса. Теперь он на тебя смотрит. А ты смотришь на него.       Микаса молчит, Армин тоже. Вообще на неё не смотрит, сосредоточен на рисунке.       — Я люблю Эрена, — говорит она жалобно, словно себя уговаривая.       — Да, — кивает Армин и поворачивается. — Но капитана ты тоже любишь.       — Я не должна его любить, — слёзы наконец наполняют глаза, Микасе противно от себя, и жалко одновременно. Она так устала всё на себе тащить, так устала от постоянного чувства вины: и перед Эреном, и перед Леви. Устала быть удобной для одного и так внезапно необходимой для другого. Армин вздыхает, мягко улыбается и вдруг обнимает. Микаса перемежает тихие всхлипы со словами, которые, раз вырвавшись, уже не остановить:       — Не знаю, почему так… мы с ним там… я сама виновата… он говорил, что я всё равно Эрена…       Армин слушает бессвязный поток, поглаживая по спине и не говоря ни слова. А после Микаса не может вспомнить, что вообще говорила, только на душе становится легче. Груз никто не снял, но пару камней вытащили и выбросили по дороге. Смущённо вытирая слёзы, она отворачивается.       — Я не могу сделать выбор за тебя. Только подумай, сколько лет Эрен был рядом и не отвечал на твои чувства.       Микаса вспоминает — Армин ничего не знает про видения. И тут бы рассказать в защиту Эрена, но язык не поворачивается. Потому что обида начинает печь в горле — ведь правда, молчал. Не доверял, не знал, что делать, думал, что она погибнет? Насколько она может поверить в это оправдание? И оправдание ли это вообще? Почему до этого не задумывалась, просто приняла?       — Спасибо, — шепчет Микаса. — Мне правда стало легче.       Такие решения не принимаются за пару дней. Всё вроде ясно, но страшно и трепетно. Эрена почти не видно, к Леви она не решается зайти, просто ходит кругами у лазарета, а на следующий день, смущаясь, приносит на кухню горсть земляники. Кладёт на тарелку Леви под насмешливым взглядом Ханджи и выскакивает наружу, пока ничего не прилетело в спину. И Эрен с его предложением некстати. Глядя, как привычно уже полыхают его глаза, как шевелятся губы, Микаса не слышит ни одного слова. Думает лишь, что ничего не будет так, дальше. Ничего не будет у них с Эреном и не было бы никогда. Прощаться с мечтой сложно и больно, но она будет выдирать её с мясом, если потребуется, уже начала, и на Эрена смотрит с грустной улыбкой, постепенно отпуская.       Нож скользит в мокрых ладонях, царапает указательный палец. Микаса коротко вскрикивает, прижимает его к губам, теряет равновесие и падает лицом вперёд. Так глупо, что смеяться хочется. Облокотившись о землю, она мотает головой, рассыпая веер горячих брызг. И резко садится, когда кто-то впивается в плечо и рывком тянет на себя.       Леви стоит на одном колене, спина неестественно прямая, брови сведены вместе. В животе становится пусто, тонко звенит в ушах, сердце стучит быстрее: пришёл-пришёл-пришёл.       — Что улыбаешься, бестолочь? — мрачно спрашивает Леви. Цепко хватает за подбородок и поворачивает её голову. — Рассечение. Камням молиться решила?       Микаса глупо кивает, пытаясь перестать улыбаться. Леви тянет шейный платок, складывает его и прижимает ко лбу.       — Вставай, — говорит и сам пытается подняться. Микаса тянет руку, но Леви отмахивается, встаёт сам, качает головой, глядя на неё исподлобья.       Сидит тут под дождём, упрямая, он давно выйти порывался, хоть плащ вынести, что ли. Не стал. Потом Кирштайн отвлёк, потом Спрингер прицепился, потом… Понял, что обед уже, а Микасы до сих пор нет. Вышел под предлогом отлить. Глупо — когда ему для чего-то предлог был нужен? А она лежит себе мокрая, в крови, и смеётся…        Леви раздражённо закатывает глаза, замечая, что палец тоже порезала. Тянет её запястье на себя, подносит руку к глазам.       — А это что?       — По-порезалась, — хихикает Микаса. Леви приподнимает бровь:       — Сильно приложило? Не тошнит?       Она мотает головой, в глазах черти пляшут, знакомые до дрожи внизу живота. Не думая, Леви подносит палец к губам и слизывает кровь. Моментально отпускает, когда доходит, что именно только что сделал. Досадливо кривится, отворачивается, тянет ровно:       — Заходи в дом, надо рану обработать.       Сам так и остаётся стоять посреди двора, запрокинув голову, подставляя лицо усиливающемуся дождю. Сердце в горле бьётся, сильно и глухо: потяжелело и разрослось в груди. Нехотя, Леви возвращается в дом, ведёт плечом, чувствуя взгляд Микасы, жгущий лопатки. Молчит весь вечер, не прислушиваясь к трескотне ребят. Постепенно все расходятся. Леви наливает чай, садится за стол и смотрит на Микасу, сидящую напротив.       — Иди спать, — говорит устало, массируя виски.       Она молчит, а у него кости плавятся от жара, растекшегося по венам. Внутри становится тесно, обжигающее дыхание сушит губы. Леви хочет сделать глоток, но не может поднять кружку — пальцы мелко дрожат, чтобы скрыть, приходится крепче обхватить кружку, игнорируя жжение кожи.       — Нам надо поговорить, — шелестит голос Микасы, пробиваясь сквозь непрерывный звон в ушах. Её прохладная ладонь накрывает его, ведёт по пальцам, и острые удары тока простреливают до сердца. Леви отпускает кружку и складывает руки на груди. Осторожно откидывается назад, на спинку стула.       — О чём? — спрашивает тихо.       — О нас, — шепчет она. Её рука до сих пор вытянута, лежит на столе, и глаза падают на перебинтованный палец. На лбу повязка, но завтра в ней отпадёт необходимость — всё затянется. Кенни говорил, на Аккерманах заживает, как на собаке. Леви в детстве жалел, что не Аккерман. Потом проклинал кровь Кенни, которая наверняка течёт в его жилах.       — Нас нет, Микаса. И не было никогда. Я знал об этом. Ты знала.       — Были. — От её упрямства у него чешутся зубы. — Для меня тогда всё по-настоящему было.       — А сейчас что, как в сказке?       — Почему ты не хочешь меня выслушать?       — Почему ты думаешь, что я хочу тебя слушать?       Громкий, злой шепот обрывается. Микаса буравит взглядом, Леви отвечает тем же, слегка склонившись вперёд.       — Капитан, вы тоже ещё не спите? А я думаю — с кем там Микаса сидит, — беззаботно улыбаясь, говорит Блаус. Остановившись на верхней ступеньке, она трёт глаза и прячет зевок в раскрытой ладони.       — Иди спать, Микаса, — холодно говорит Леви. Тяжело опирается о стол, поднимаясь. — И ты тоже, Блаус. Завтра подниму рано.       — Зачем? — Блаус тут же просыпается. Умоляюще смотрит на Микасу. Та на его груди очередные дыры успела выжечь.       — Утром узнаете, — отрезает Леви, не глядя в её сторону. Нахуя их спозаранку поднимать — сам не решил. Вся ночь впереди, чтобы придумать. А пока его трясёт от желания схватить её за плечи и сжать так, чтобы кости хрустнули. Вытащить правду, хоть зубами вырвать, хоть губами вымолить. Им надо поговорить, она охуеть как права. Только не сейчас, когда от одного присутствия рядом мозги в желе превращаются. Он успокоится и тогда поговорит. Когда сам захочет, а не когда ей в голову взбредёт. Взяла привычку врасплох заставать. Не дождётся больше.       Солнце ещё не встало, когда Леви, верный своему слову, выходит на кухню и с силой бьёт по медной кастрюле. Первым выскакивает Кирштайн, прыгая в штанине. За ним Микаса, Спрингер и Даймер. Блаус и Браун выходят последними.       — Расслабились, — констатирует Леви, бедром подпирая стену.       — Рано же ещё, капитан, — смущённо говорит Даймер.       — Я не помню, чтобы кто-то давал вам отпуск. Собирайтесь, через десять минут жду во дворе.       Он смотрит не на Микасу — сквозь, едва мазнув взглядом. Выходит — лошадь уже оседлал, хотя пришлось повозиться, пытаясь поберечь спину и забросить седло на круп. Когда отряд выходит, Леви уже в седле.       — Вам ещё рано ездить верхом, капитан! — Леви знал, что она не сможет промолчать. Смотрит поверх её плеча и цедит:       — Твоего мнения не спрашивали, Аккерман.       — Простите! — звонко отвечает она, вытягиваясь по струнке.       — Марш-бросок через лес. Скажите спасибо, что налегке. — Леви тянет поводья и пускает лошадь лёгкой рысцой. Затея рисковая, с какой стороны ни погляди: местность незнакомая, спина до конца не вылечена, дорога после дождя в кашу. Но в доме сидеть нет сил, да и ребята начинают дурью маяться. Одна — так особенно. Леви смотрит на её прямую спину, знает — не обернётся, поэтому позволяет себе любоваться отточенными движениями, тем, как хлещут по шее отросшие волосы, как постепенно начинают её облеплять.       Через час командует привал. К чести отряда, никто не валится на землю, хотя дышат все часто.       — Капитан, а завтрак будет? — жалобно тянет Блаус. Спрингер молча протягивает ей яблоко, которое из-за пазухи достал.       — А мне? — ухмыляется Кирштайн.       — Обойдёшься, — ехидно бросает Спрингер.       Леви спешивается, и Микаса тут же вырастает перед ним. Почтительная, что б её. Кулаком по груди и:       — Капитан, разрешите обратиться!       — Обращайся, — сухо отвечает он, чувствуя, как остальные уши навострили. Понимает — слишком явно они от почти панибратского к субординации вернулись.       — Не здесь. — Леви достаёт из подсумка пару фляг с водой. Одну кидает Кирштайну, вторую — Браун. — Если что-то важное, говори сейчас. Остальное до дома подождёт.        Микаса молчит, кусая губы, он ждёт, пока остальные пьют.       — Я ногу натёрла, — выдаёт вдруг. Леви щурится, замечает пот, бисером рассыпавшийся по лбу. Кивает на соседний камень.       — Садись, показывай.       Пятка действительно в хлам, носок липкий от крови. Блаус уже успела найти подорожник, Кирштайн плещет воду, помогая отмыть мозоль. Леви кипит, придерживая её ногу чуть выше щиколотки. Осторожно прикладывает к пятке разжеванную в кашицу траву, тянет платок с шеи.       — У меня так скоро платки кончатся, Аккерман, — ворчит приглушённо.       — Я вам новые куплю.       — Куда денешься. За тобой уже два.       — Вы считаете?       — Знаешь, сколько они стоят?       — Дорого?       — Тебе не расплатиться.       — Я что-нибудь придумаю.       Леви проглатывает ответ, когда понимает, что вокруг подозрительно тихо. Понимает, что ногу давно перевязал, но до сих пор держит. Аккуратно опускает, поднимается и пытается стряхнуть смущение вместе с травой с брюк.       — Все отдышались? Бегом обратно. Аккерман, садись на коня.       — А вы? — робко спрашивает Браун.       — Пешком дойду.       — Ну нет, капитан. Свалитесь где-нибудь в кустах, а мы вас потом ищи! — только у Кирштайна наглости хватает такое представлять, да ещё и вслух говорить. — Мы лучше Микасу на себе по очереди понесём. Бег с утяжелителями.       — Это простая мозоль, я могу дойти.       — И твоя простая мозоль к дому превратится в очень непростую, — качает головой Леви. — Как ты вообще ногу натёрла, первый раз, что ли?       — Вы помните мой первый раз. — Микаса вскидывает голову.       — Да-а, я тоже помню! — громко ржёт Кирштайн. — После вашего первого марш-броска я думал, что сдохну!       Леви молчит. Вздыхает, приняв решение:       — Вдвоём поедем, я впереди.       Она устраивается за спиной, как нарочно ёрзает, прижимаясь плотнее, едва касаясь, обнимает за бока. Лошадь трусит вровень с отрядом, разговаривать нет возможности, но также нет возможности не обращать внимание на то, как трётся её грудь о его спину. И как дыхание щекочет макушку, ероша волосы. Леви в камень превратился, дышит через раз. Микаса тоже не двигается, как вросла в седло. Отвлекаясь как может, Леви коротко комментирует и корректирует бегущих, пока мурашки стекают по позвоночнику горячей неконтролируемой волной. Дом наконец показывается впереди, ребята ускоряются, Леви подгоняет коня и въезжает первым. Первым же спешивается, не касаясь лишний раз Микасы. Бросает ей поводья и идёт к колодцу. Пока остальные вбегают во двор, плещет на шею и затылок, с силой трёт кожу, умывается. Возвращается в дом, пока остальные плещутся или просто падают на траву и предвкушают завтрак. Или уже обед. Заходит в свою комнату и швыряет китель на кровать. Следом летит рубашка, пропитавшаяся водой и её запахом. Леви с силой ерошит волосы на затылке, кожа там до сих пор заледенелая, покалывает. Набросив свежую рубашку на плечи, он на ходу застёгивает пуговицы, когда чувствует движение за спиной.       — Я не успеваю стирать рубашки, — замечает Микаса, тихо прикрывая дверь и прислоняясь к ней.       — Выйди, — коротко бросает Леви, отворачиваясь и заправляя рубашку в штаны.       — Сколько ты их взял с собой? — она стоит прямо за его спиной и снова, сука, дышит! Вопреки голосу рассудка, Леви позволяет себе секунду, ещё одну, прежде чем отойти, развернуться и вкрадчиво спросить:       — Не боишься, что кто-то задастся вопросом, что ты делаешь в моей комнате?       — Они заняты, — она смотрит слишком твёрдо и упрямо. Он помнит этот взгляд: когда решила добиться своего любой ценой. И ведь добилась тогда! Второго шанса он ей не даст.       — Выйди, — повторяет, тесня к выходу. Микаса отступает, не сводя глаз. — Или надо выбросить тебя? Пусть доложат потом Йегеру, чем ты занята, когда его рядом нет.       Микаса вжимается в дверь, отрезая обоим путь.       — Эрен сделал мне предложение.       Леви замирает. Зрачки сужаются до крохотных точек, глаза покрываются коркой льда. Он опускает ладонь над её головой, впивается пальцами в выступающий край двери и пытается потянуть её на себя. Микаса давит всем телом, не давая это сделать.       — Хочешь, чтобы я вас поздравил? Или прощального секса захотелось?       Огонь в её глазах печёт, воспламеняя сердце. Леви давится воздухом, верхняя губа ползёт вверх, обнажая зубы.       — Я откажу ему, когда вернётся.       В кухне становится шумно. Блаус гремит крышкой котла, Даймер рассказывает, что сейчас съел бы целую лошадь, и Спрингер моментально начинает делить её на части, представляя, что вкуснее. Леви тяжело дышит, смотрит на Микасу, и губы начинает печь от её дыхания совсем рядом.       — Почему? — шепчет он сдавленно, заставляя смотреть только в глаза.       — Потому что не хочу быть с ним.       Её взгляд теплеет, растекается серой патокой, от нехватки воздуха кружится голова. Леви хочет что-то сказать, но не может — так сухо стало в горле.       — Я хочу быть с тобой.       Ладонь над её головой дрожит, съезжая вниз. Замирает у её виска, секунда — и уже ведёт по ней, нежно, едва касаясь. Леви тянется ближе, почти касаясь носом носа, и шепчет в приоткрытые губы:       — Я тебе не верю.