Глубоко под кожей

                    Кажется, молчание тянется годы, хотя Конни не успел даже закончить фразу. Микаса сглатывает, лихорадочно ища хоть одно слово, способное пошатнуть его уверенность, но Леви не позволяет. Резко потянув дверь на себя, он выталкивает её из комнаты и тянет:       — В следующий раз найди другой способ расплатиться за платки. Я не собираюсь перемывать после тебя комнату заново.       Покраснев, Микаса бормочет что-то вроде извинения и под внимательным взглядом Жана поднимается в спальню. Леви качает головой и смотрит на ребят.       — Что застыли? Завтрак сам себя не приготовит.       Насрать, что они там себе подумают. Тут бы самому разобраться, что опять творится в голове. А там хаос, привычный уже и непривычный одновременно. Леви чувствует, как надежда слабо поднимает голову, и давит её сапогом, выходя из дома. Он не солгал — не верит ни одному слову. Не поверит, пока своими ушами не услышит, пока не увидит, пока не… Он не знает, что должна сделать Микаса, чтобы снова научиться ей доверять. Зачем сказала про свадьбу и то, что откажет? Чего добивалась? Стоит Йегеру замаячить на горизонте, и никакая цепь не удержит, хоть намертво к себе прикуй.       — Разрешите обратиться, капитан.       Кирштайн подходит, становится рядом. Оба смотрят на лес, Леви думает: спина разболелась некстати, зря попёрся в лес верхом.       — Между вами и Микасой что-то есть?       — Повтори. — Леви поворачивается, смотрит с прищуром.       — Между вами и Микасой что-то есть, — уверенно говорит Кирштайн. — Я заметил, значит, скоро и остальные заметят.       — Мозги проветри, — советует Леви, соскальзывая взглядом на дом, но тут же возвращая его обратно. Кирштайн тоже поворачивается. Тихо хмыкает, заметив Микасу, идущую с ведром к колодцу.       — Если честно, я тоже думаю, что Эрен ей не подходит. Ну, и раз она меня отшила, то вы не самая плохая кандидатура. К тому же…       — Тебя спросить забыли.       — А я бы с Хелен попробовал. Жаль, что она тоже на вас только смотрит. А так бы хотелось её на сено…       Леви не даёт договорить: хватает за китель и с силой тянет на себя, заставляя нагнуться. Цедит на ухо:       — Никакой любовной хуйни в этом доме. Замечу, что кто-то из вас тискается, сразу в замок отправлю. Понял?       — Понял, что ж не понять. — Кирштайн выпрямляется, поправляет ворот и снова смотрит на Микасу. — Но я всё-таки думаю, что прав.       Не давая Леви достать, он бежит в дом. Что-то есть. Пиздец какой-то. Скоро действительно каждая собака знать будет, этого только не хватало. Леви раздражённо цыкает и потирает спину, стараясь идти ровно, чтобы не заслужить очередной приступ ненужной заботы от Микасы. Она возвращает оба платка вечером. Выстиранные, выглаженные и даже накрахмаленные.       — Это Саша помогла, — смущается Микаса, когда Леви щупает ткань и с удивлением смотрит на едва заметный белый порошок, оставшийся на пальцах.       — Передержала, — бросает он. Нехотя добавляет: — Спасибо.       Чувствует её довольную улыбку, складывает платки в карман и тихо спрашивает:       — Ты поэтому обед пропустила? Не стоило, я бы сам постирал.       — После того, как они были испачканы в моей крови? — усмехается Микаса. Её, кажется, вовсе не волнует, что они сидят в кухне, где все могут услышать, а может, уже слушают, хотя делают вид, что нет. Если не волнует её, Леви и подавно плевать хотел. Но всё равно проверяет: Кирштайн и Спрингер играют в карты, Даймер рассказывает Блаус, как тушить тыкву с мёдом, Браун рядом что-то штопает, кажется, носок.       — Ты много чего моего испачкала в своей крови, Микаса, — тихо отвечает Леви, вспоминая, как тащил на спине, избитую. Осекается, замечая пристальный взгляд. Чертыхается про себя, понимая, как двусмысленно, хоть в этот раз и не намерено, прозвучала фраза.       — Жаль, что нельзя вернуться в прошлое и всё исправить, — говорит она, теребя засаленный кончик шарфа.       — Жаль, — соглашается Леви.       — И что бы вы исправили? — глаза в глаза так требовательно, что нутро обдаёт жаром.       — Я бы не пустил тебя к Танигути, — тихо отвечает он. — А может, на Хизуру тоже не пустил.       — А если бы это исправить не удалось?       — Я бы не уступил тебе. Ты это хотела услышать?       Она кусает губу, отворачиваясь к печке, на которой булькает похлебка. Молчит долго, потом смотрит на него:       — Я бы тоже кое-что поменяла.       Он не хочет знать что. Разговор бессмысленный, всё равно ничего не изменить. Ей тяжелее, понимает Леви. Когда разрываешься между… чем и чем? Любовью и чувством вины? Или любовью и страстью? Каждый намёк достаточно прозрачен, чтобы не оставлять сомнений, чего именно хочет. Чтобы оттрахали как следует, вот и всё. Леви откидывается на спинку стула, потирая спину и давая понять, что время для откровенностей закончилось. Может, он ошибается, хуй разберёт, что у неё в голове, он никогда не был восемнадцатилетней девчонкой.       Утром не сразу понимает, что в ней изменилось. Вроде бы та, но какая-то другая. Более привычная, что ли. Родная — это определение подходит больше. Леви хмурится, стараясь не разглядывать так явно, и понимает, лишь когда она хлопает по шее, убивая комара. По шее. Обнаженной. Тонкие ключицы, по которым так много раз скользили губы, приковывают взгляд.       — Микаса, а где ваш шарф? — Блаус, в отличие от него, замечает сразу. Кирштайн понимающе лыбится и косится на Леви. Врезать бы ему, да не за что. Просто за то, что дохера умный.       — Жарко, — говорит Микаса, помогая накрывать на стол.       Леви тоже жарко, потому что грудь, обычно наполовину скрытая гребаной тряпкой, слишком явно выделяется под форменной рубашкой. Какой извращенец придумал эту форму, почему рубашка, почему не что-то чёрное, унылое? Облепляющее каждую выпуклость её тела… Блядь! Тепло внизу живота не обещает ничего хорошего. Как он там когда-то говорил: встаёт, стоит сиськи увидеть? Даже видеть не надо, достаточно представлять, на память никогда не жаловался.       — Капитан, а что вы думаете о плане Эрена, — вдруг спрашивает Даймер. — Ну, о том, который про Дрожь Земли.       — Да хрень всё это, что тут думать, — встревает Кирштайн. — Иногда мне кажется, Эрен головой тронулся.       — Чтобы грозить таким оружием, мало головой тронуться, — говорит Леви. — У Йегера есть возможность спасти наш мир, только методы он выбирает неверные.       — А что бы вы сделали, обладай такой силой? — тихо спрашивает Браун.       — Не знаю, — отвечает Леви честно. — Никогда об этом не задумывался.       — Нас хотели превратить в титанов на Хизуру, — вдруг подаёт голос Микаса. Все моментально поворачиваются к ней, Леви едва заметно качает головой — нашла что вспоминать. — Они проводили какие-то опыты с нашей кровью. Танигути говорил, что хочет создать идеальных титанов, которых можно контролировать.       — Титан Аккерман — это даже звучит жутко, — ржёт Кирштайн. Но, встречаясь с холодным взглядом Леви, затыкается. — Вы серьёзно?       — Мы вовремя унесли оттуда ноги, — нехотя подтверждает Леви, морщась. Сила. Ему своей силы достаточно, чужой не надо. Как и Микасе. И всё равно при мысли, что у больного ублюдка могло получиться, пробивает на дрожь.       — Надеюсь, Эрен уничтожит эту лабораторию, — говорит Блаус неожиданно серьёзно. — Любые опыты над людьми — это бесчеловечно. Не представляю, что вы там пережили.       О том, что творилось в лаборатории Танигути знают только Ханджи, Арлерт и Йегер. Ну, и королева, конечно, но это не в счёт. Леви не понимает, к чему Микасе понадобилось вспоминать об этом именно сейчас, но с другой стороны, ребята имеют право знать, от чего их тут прячут и от кого защищают. В спину резко простреливает, так неожиданно, что Леви несдержанно мычит, впиваясь в поясницу. Микаса подрывается раньше, чем успевает отреагировать Браун.       — Вы слишком много ходите, капитан. Ханджи сказала, что я должна делать вам массаж.       — Прямо так и сказала? — не верит Леви. Точнее, верит, что Ханджи могла так сказать, но надеялся, что до такого откровенного сводничества не дойдёт. Кирштайн этот, что б его, снова лыбится, ещё немного, ставки делать начнёт.       — Я тоже умею делать массаж. — Леви закатывает глаза — Браун, хоть ты бы молчала.       — Обойдусь, — отрезает он, поднимается, но боль пронзает так остро, что перед глазами плывёт. Вцепившись в стол, Леви тяжело дышит, низко опустив голову. Представляет, как поползёт на карачках в спальню, когда Микаса оказывается рядом и уверенно закидывает его руку себе на плечо. Крепко обнимает, спокойно говорит:       — Не спорьте.       — У меня есть барсучий жир! — радостно кричит Блаус.       — Барсучий жир — отличная вещь! Моего папашу как-то на ноги поставил за три дня! — Спрингер так и горит энтузиазмом.       — Я смотрю, вам всем просто не терпится намазать меня какой-то дрянью, — ворчит Леви, медленно бредя к спальне. Спина болит так, что становится страшно — вдруг всё-таки переборщил с поездкой? Позвоночник словно раскалёнными спицами протыкают и ворошат ими постоянно, простреливая с каждым шагом. Лоб блестит от пота, руки дрожат. Микаса опускает его на кровать и тянется к пуговицам.       — Я сам, — обречённо выдыхает Леви, думая, что конкретно сейчас на всё готов, только бы полегчало.       — Смотрите, а это шаль из овечьей шерсти. — В дверях появляется Блаус. — Микаса, обмотайте потом спину, чтобы прогрело.       Леви с сомнением смотрит на серую тряпку, думает, что вот она — старость, когда ходишь, замотанный хуй пойми чем и ворчишь на погоду. Вздрагивает, когда Микаса касается плеч и помогает снять рубашку. Её движения чёткие и ровные, ни намёка на что-то большее. От боли у Леви нет желания думать о причинах, что заставили её помочь. Конечно, он знает все эти причины. Поворачивается на живот, шипит, когда поясницы касается что-то жирное, склизкое. Пахнет резко, сально, приятного мало. И пока Микаса растирает жир по спине, Леви представляет, как будет его смывать.       А потом всё размывается в ощущениях. Горячие руки скользят по мышцам, сминают бережно, так бережно, что хочется попросить, чтобы надавила сильнее. Кровь бежит быстрее, согревая, и боль постепенно отступает. Леви приглушённо мычит в подушку, зная, что Микаса выгнала из комнаты всех, хоть и не закрыла дверь. Зная, что перед ней может быть максимально слабым и беззащитным, и ни капли не стыдно. В её заботе нет ничего лишнего, зато личного дохрена. Он сосредотачивается на её размеренном дыхании, на неторопливых, сосредоточенных движениях рук. Голоса из кухни доносятся приглушенно, в них Леви чувствует защиту для себя. От Микасы защиту, от чувств, что дарят её прикосновения, мало связанные с чем-то плотским и низменным.       Он не сразу замечает, что она остановилась. Охает сдавленно, когда сильная рука скользит под живот, приподнимает и просовывает колючее нечто.       — Шаль, — коротко говорит Микаса, туго перетягивая, кутая в кокон. Сверху накрывает одеялом и ловит его полусонный взгляд. — Спи, — шепчет, метнув взгляд за спину. И вдруг склоняется и коротко целует в висок. Леви рад бы решить, что показалось, только кожу печёт в том месте, где коснулись её губы.       Дверь тихо прикрывается, отсекая от внешних звуков, оставляя с мыслями, вялыми, но тревожащими. Усталости в нём так много, что можно расплескать неосторожным движением. Леви слишком устал быть усталым, это даже звучит смешно, но так и есть. В дремотной расслабленности грань между «можно» и «нельзя» стирается, остаётся неприкрытое, обнажённое желание чувствовать её рядом. И Леви чувствует, даже сквозь стену. Она молчит, но он знает — сидит рядом, чутко прислушивается к каждому его движению. Можно позвать, попросить принести воды. Можно попросить посидеть и подержать за руку. Глупо, глупо, глупо. Леви зарывается лицом в подушку, снова мычит, кусая её. Он самый глупый здесь. Вообразил, что мудрость и опыт просто приходят с возрастом. Нихуя ничего не приходит, когда ты влюбляешься в первый раз.       В носу щекочет. Так сладко пахнет, что Леви, не выдержав, шумно тянет воздух носом, не открывая глаза. Кто-то приглушённо хмыкает рядом. Микаса.       — Проснулся? — она сидит на краю кровати, улыбается, тени пляшут на лице. Уже ночь, в доме тихо.       — Сколько я проспал? — хрипло спрашивает Леви. Поясницу печёт, жарко.       — Часов шесть, не знаю. — Микаса тянется к его лбу, приподнимает влажную прядь, нежно ведёт по лбу.       — Зачем я тебе? — вырывается невольно. Леви прикусывает язык — поздно. Снова слишком перед ней обнаженный.       — Честно? — она не дышит почти, напряглась, и он уже проклинает себя, что не заткнулся вовремя. — Я не люблю Эрена.       — Опять он. — Леви прикрывает глаза, осторожно поворачивается на бок.       — Я люблю тебя.       Ресницы взлетают вверх. Леви смотрит, не веря, что только что услышал. Унять бы стук сердца, да не выходит, слишком шумно колотится. Ему за тридцать, самое время для сердечного приступа.       — У тебя бред.       — Нет. — Она жарит своим дыханием, ведёт им по ключицам. Леви не может пошевелиться, пусть и хотел бы. Вжимается в кровать, пытаясь отпрянуть. Её губы сухие и, неожиданно, нежные. Едва-едва касаются, но остро бьёт, позвонки пробивая огнём.       — Ты врёшь. — Леви цепляется за одному ему известную правду. Поворачивается на спину, чтобы прямо в глаза смотреть. И забывает, зачем повернулся. Сталь против ртути, никто не двигается, молчат, не дышат. Душно. Леви не шевелится, Микаса тоже.       — Не вру, — она не мигает, смотрит на него. Тени сбегаются на её лице в одно целое, комкаются у носа. Хочется прогнать их, надоедливые, но Леви не находит сил, чтобы двинуться с места. Просто смотрит. Так привычно: снизу вверх.       — Врёшь, — выдыхает он в её губы, и сам тянется. Так отчаянно, что самому становится страшно.       Микаса встречает его сразу жадно, нетерпеливо стонет в приоткрытый рот. Леви зарывается в её волосы, гладит шею, перебирает пряди. Языком по языку, от долгожданной сладости кружится голова.       — Ты голодный, — шепчет Микаса, отрываясь от губ. Смотрит на поднос с остывающей похлёбкой. Леви кивает и снова тянет её на себя, ведёт подрагивающими пальцами по ключицам, разводит в стороны рубашку, подцепляя верхнюю пуговицу. Приникает губами к коже, дышит ею, никак не может надышаться.       — Подожди. — Микаса юрко выскальзывает из его рук, шуршит одеждой, раздеваясь. Леви смотрит, не может оторваться, задыхается, думая: впервые вместе в одной кровати оказались. Микаса выпрямляется под его полыхающим взглядом, изученная до мелочей, плевать, что другим они тоже изучены. Сейчас Леви готов простить ей всё, включая близость с Йегером. В солнечном сплетении тянет — не будет она с ним больше, только его. Микаса сжигает мосты решительно, переступая через горящие балки, зная — завтра сделать вид, что ничего не было, не получится. И в этой решимости Леви доверчиво греется. Больше не нужно ничего доказывать — она сама сплошное доказательство правдивости слов.       Снимает с него одеяло, помогает со штанами и трусами: Леви почти не шевелится, только приподнимает бёдра. Микаса устраивается сверху, накрывая обоих одеялом, хихикает, когда обнажённый живот царапает колючая шаль. Её грудь на его груди, её губы на его губах, жар тела, сосредоточенный между ног — Леви мало, он шарит по спине, рукам, хочет обхватить всю, коснуться везде, где может дотянуться.       Кровать тесная, узкая, тихо поскрипывает под их весом. Микаса сама направляет его в себя, несдержанно стонет, когда он входит, усаживается до конца. Сейчас Леви видит, может смотреть, и он смотрит, заставляя себя поверить — не сон, настоящая. Двигается осторожно, стараясь не потревожить его спину, глаза закатывает, крепко держась за руки, сплетая пальцы.       — Смотри на меня, — шепчет Леви, удерживая её взгляд. Проваливаясь в него, слабо подаваясь навстречу. Если бы мог — достал бы до сердца: слишком мало обжигающей влажности, тихих выдохов, прерывистого дыхания. Микаса выгибает спину, ладони накрывают груди, мнут, Леви снова тянет её на себя, прихватывая губами сосок, проклиная собственную неуклюжесть сейчас, когда хочется подмять под себя, вжать в кровать, размашисто двигаясь. Кожа Микасы блестит от пота, пряди липнут к вискам, к шее, и Леви убирает их широким движением, жадно целуя. Микаса снова стонет, тихо, так, что звук вибрирует в груди и проникает в него, под кожу. Её движения ускоряются, бёдра бесстыдно пошло хлопают о его бёдра, дрожь глубоко внутри заставляет дрожать его в ответ. Хочется закрыть глаза, но Леви продолжает смотреть, сминая ягодицы, замедляя, стараясь продлить момент, задержать его, сохранить в памяти.       — Леви, — сладко выдыхает она на ухо, распластавшись на нём. Леви мычит, стискивая зубы, упирается пятками в кровать, вжимаясь в неё. Его потряхивает, долгий низкий стон рвётся наружу.       Облокотившись о кровать, Микаса нежно целует его скулы, уголки рта, подбородок. Трётся носом о шею, как ласковая кошка. Он неторопливо гладит её спину, кончиками пальцев рисует круги, скользя по влажной от пота коже. Бормотание за дверью проникает в затуманенное сознание.       — Кто там? — шепчет Леви, прихватывая губами ухо.       — Саша и Конни, — Микаса пропускает его волосы сквозь пальцы, пытается расчесать спутанную макушку.       — Они всё слышали.       Он всё ещё в ней, хотя член почти выскользнул наружу. Влажные потёки на его бёдрах, на простыне, но его мало это тревожит.       — Знаю, — в её голосе отчётливо звучит улыбка. Леви поворачивает голову, ловит взгляд, указательным пальцем обводит бровь.       — Ты хотела, чтобы они услышали? — уточняет, подушечкой касаясь губ. Микаса прихватывает палец, втягивает в себя.       — Теперь ты сможешь поверить, что я говорила серьёзно?       — Не знаю.       Возможно, то, что только что произошло — его очередная ошибка, но Леви больше не хочет с собой бороться. Может, станет посмешищем для всего корпуса, но срать он хотел на смешки и слухи, которые непременно последуют.       — Я скажу обо всём Эрену. И о том, что было на Хизуру тоже. Надо было сразу сказать, но я… — Микаса виновато опускает глаза, досадливо кривится: — Я растерялась.       — Понимаю, — отвечает он. Время для разговора выбрано не самое удачное, обстановка меньше всего располагает к перебиранию ошибок и обид. Но Микасе надо выговориться, и он слушает.       — Это было жестоко по отношению к тебе. К нам. И не говори, что нас не было.       — Были, — обречённо вздыхает он.       — Я никогда не думала, что Эрен ответит взаимностью на мои чувства. Только когда ответил, начала понимать, что не любила его никогда. Так, как тебя — не любила.       — И как ты меня любишь? — он заинтересованно смотрит, глубже вжимаясь в подушку.       — Не знаю. Я совсем недавно поняла, как много ты для меня значишь. Ты… — Микаса кладёт ладонь на его щёку, водит большим пальцем по скуле. — Ты для меня всё.       — Как много откровений для одной ночи, — иронично тянет он. Всё. Она душу открывает, а он не может, внутри какой-то заслон стоит, не давая вырваться наружу. Придёт время — скажет. Обо всём скажет, но убедиться надо. Окончательно, чтобы не осталось страха потерять. Леви знает — если Микаса снова выберет не его, это будет конец. Сейчас она верит в то, что говорит, и он хочет верить, так хочет, что внутри всё дрожит. Хочет, но всё равно не может.       — Может, всё-таки поешь? — Микаса нехотя выбирается из-под одеяла, ведёт озябшими плечами. Помогает сесть, прислоняя подушку к стене.       — С ложечки, надеюсь, кормить не станешь, — ворчит он.       — Не надейся, — хмыкает Микаса, забираясь на кровать с ногами. Леви смотрит из-под ресниц, купаясь в тепле её взгляда, греясь в ощущении запредельного счастья, никогда прежде не испытанного. Слабо освещённая комната, пропахшая сексом, сейчас для него весь мир, а что там, за стенами — неважно...       Она снова на нём, держится за плечи, опускаясь и поднимаясь, откидывает голову, и кончики волос касаются его ладоней. Теперь Леви удобней целовать грудь, шею, направлять, задавая нужный темп. Забывшись, он стонет в голос, когда она выгибается и как-то по-особенному скользит по нему. Микаса вторит, чуть тише, но отчётливо, сладко, ускоряясь.       Засыпает Леви на животе, Микаса обвивает, закинув руку и ногу, прижавшись к стене. Уже проваливаясь в сон, Леви думает, что только рядом с ней может позволить себе спать по-настоящему. Когда просыпается, её уже нет, и страх сжимает сердце, невольный, неконтролируемый. Но дверь открывается, стоит пошевелиться. Микаса с порога спрашивает:       — Как спина?       Леви прислушивается — легче, хотя всё равно тянет. Но лежать весь день он больше не собирается. Надо выйти, посмотреть в глаза отряду, узнать их реакцию, а главное — реакцию Микасы, хотя она, наверняка, уже ответила на все вопросы. Сев, Леви морщится, когда шаль елозит по спине. Думает: надо поменять бельё и помыться. Думает: пропах Микасой, успеет ещё смыть её запах. Все мечты, касавшиеся её, сбываются, и это тоже пугает. Слишком всё гладко.       Когда он наконец выходит из спальни, приведя себя в порядок, несколько пар глаз впиваются, ища следы вчерашней ночи.       — Никакой любовной хуйни в доме, да, капитан? — хмыкает Кирштайн.       — Заткнись, — беззлобно бросает Леви, идя к умывальнику.       — Вы теперь поженитесь? — спрашивает Блаус, сияя, как начищенная монета. Микаса улыбается, ловя его взгляд.       — Не знаю, — бурчит Леви, смутившись. Плещет водой в лицо, выпрямляется. — Если она захочет жить со стариком.       — Ну, спать со стариком Микасе точно нравится. — Кирштайн не успевает увернуться от подзатыльника Микасы и едва не падает на пол. Обиженно потирает голову, но молчит.       — Ещё вопросы будут? — Леви садится рядом с ней. — Нет? Тогда ешьте.