Глубоко под кожей

                    Чужие взгляды привычны, как и жадное любопытство, и попытки прознать про личное. Что непривычно: деликатное молчание, хитрый понимающий прищур, внезапно появляющиеся дела, стоит им с Микасой оказаться слишком близко. То, что происходит между ними, никого не удивляет, и это как раз удивительно. Леви ждал чего угодно, но не молчаливого одобрения. А иногда и не молчаливого вовсе, вон, Кирштайна вообще не заткнуть: стоит им с Микасой просто переглянуться, и тот моментально начинает говорить о том, какой Йегер идиот. Как будто Леви сам не знает. Должно раздражать, но вместо этого смущает.       Леви чувствует себя мальчишкой, которому на праздник принесли настоящую игрушку. Не сделанную из говна и палок, а новую, сверкающую. Не чужую, только его. Перед отрядом надо держать лицо, а Леви не может, тщательно отмеряя количество раз, когда может на неё посмотреть. А ночью всё забывается, только он и она, ничего лишнего.       Спина почти не напоминает о себе. Столичный доктор сильно удивился бы, узнав, что вместо предполагаемого месяца он окончательно встал на ноги через две недели. Микаса оказалась первой, кто об этом узнал, и способ, которым Леви дал это понять, ей очень понравился. Наутро, правда, Даймер, Спрингер и Браун сидели притихшие и красные. Кирштайн и тот молчал, но молчал как-то уважительно. Только Блаус трещала без умолку и таскала булочки из тарелки Спрингера — в отличие от остальных, сон у неё очень крепкий.       Расслабляться надо уметь, Леви, вот, как оказалось, не умеет. Голова Микасы лежит на его плече. Они сидят под деревом, спешить некуда, переживать не о чем. Ветер доносит крики отряда, решившего искупаться в реке. Но даже посреди лесов Хизуру Леви чувствовал себя намного спокойней, чем здесь. Микаса задумчиво что-то чертит на его колене, дрожит пропитанный зноем воздух, тут бы глаза закрыть да вздремнуть. Любой другой на его месте так бы сделал. Вместо этого сердце стучит быстрее, загривок холодит предчувствие, от которого всё сложнее избавиться. Палец Микасы замирает. Она не двигается, каменеют мышцы, для стороннего расслаблена, для Леви — сжатая пружина.       — Чувствуешь? — шепчет он, касаясь губами виска.       — Да. — Микаса стреляет взглядом в сторону реки — далеко.       Леви снова прижимается губами к виску, выдыхает на ухо: — Сейчас!       Резко толкает Микасу вперёд, сам перекатывается через голову и встаёт в стойку, сжимая нож, который вытащил из сапога. Они выходят из леса: чёрные тени, чьи лица наполовину скрыты чёрной тканью. Юркие, гибкие, узкоглазые.       — Тревога! — кричит Микаса, становясь рядом.       Секундное замешательство нападающих сменяется стремительной атакой. Леви знает об уличных боях всё, но с таким стилем сталкивается впервые. Едва успевает увернуться от удара, отклоняясь назад и прогибаясь в спине. Выпрямляется, делает подсечку, не глядя бьёт локтём назад и вверх, ловит приятный звук хрустнувшей челюсти.       Краем глаза видит: от реки бегут ребята. Впереди Кирштайн в мокрых подштанниках, за ним Спрингер и Блаус, тоже в исподнем. Даймер и Браун маячат за их спинами. Нападающие немногим выше Леви, это тоже непривычно, сбивает. Микаса приглушённо рычит неподалёку, глухие звуки ударов подстёгивают нервы. Быстрее, быстрее, быстрее. Сердце стучит, время замедляется. Леви слышит, как щёлкает затвор, значит, Кирштайн добрался до дома и до оружия. Пригнувшись, пропускает удар над головой и выпрямляется, со всей силы ударяя в лицо лбом. Голова гудит, в постоянном мельтешении чужих рук и ног теряется пространство, размываясь в пятно. Сверкает нож, рассекая плоть, на лице оседают горячие капли крови. Леви сплёвывает, плавно перетекает в сторону и коротким движением перерезает горло.       В скулу прилетает, перед глазами вспыхивает белым, Леви встряхивается, как собака, прикидывая следующий шаг, когда замечает блеск на солнце. Волосы на затылке становятся дыбом. Инстинктивно пригнувшись, он выбрасывает руку вперёд, сжимает чужое запястье и выворачивает его до хруста. Шприц падает в траву, хрустит под сапогом, воздух прорезают первые выстрелы. Тяжело дыша, Леви выпрямляется, смотрит на троих, которых вырубил, поворачивается к Микасе, не успевая крикнуть — скорость звука меньше скорости, с которой шприц вонзается в её шею, и его содержимое стремительно впрыскивается в кровь.       — Стоять! — голос, приглушённый тканью, промораживает до костей. — Ещё шаг или выстрел, и она умрёт.       Не умрёт. Не стали бы колоть какую-то дрянь, чтобы убить, проще было выстрелить в голову. Леви это понимает, нападающие — тоже. У них в рукаве другой козырь, от догадки внутренности слипаются в комок.       — Что вам надо? — спрашивает Леви, пытаясь контролировать дыхание, только нихуя не выходит. Оно рвётся хрипло, выдавая страх.       — Вас, капитан, — раздаётся знакомый голос. Танигути выходит из-за дерева, сладко улыбаясь. — Вас и госпожу Азумабито, конечно. Условия остались прежними.       Леви чувствует на себе её испуганный взгляд и просит, умоляет буквально держать себя в руках. Сам в её сторону не смотрит, знает — сорвётся и выдаст себя с головой. Для Танигути они по-прежнему солдаты, но стоит дать понять, сколько Микаса для него значит, и она умрёт. Потому что даже ради неё Леви не передаст в руки Танигути себя и власть над новообращённым титаном. Даже ради неё.       — Не вижу никакой выгоды, — тянет Леви, чувствуя движение за спиной — отряд наконец подтянулся. Хочется верить, что в нормальном виде. — У нас преимущество.       — У нас преимущество, капитан, — продолжает улыбаться Танигути. Мороз проходит по коже при виде новой улыбки. Если ублюдок пробрался так глубоко только чтобы похитить их, как много на самом деле они значат для его плана?       — Собирайтесь, — холодно цедит Танигути. — И прикажите отряду оставаться на месте.       — Иначе что?       Леви склоняет голову набок: ему на самом деле интересно. Перебить всех, оставив ублюдка в живых, доставить в замок, вытрясти противоядие против хуйни, что ей вколол.       — Иначе госпожа Азумабито умрёт.       На этот раз он не шутит — Леви чувствует. Позволяет себе посмотреть на Микасу, выдыхает от упрямой уверенности в её глазах. Танигути подходит к ней близко, становится почти вплотную, и звериная ярость прокатывается под кожей, заставляя холодеть кончики пальцев. Склонившись к уху, Танигути что-то шепчет, и зрачки Микасы превращаются в крохотные точки, а глаза распахиваются. Она напряжённо слушает, не шевелясь и стремительно бледнея. Леви не собирается стоять и смотреть. Коротко бросает:       — Кирштайн.       Отталкивается от земли так стремительно, что никто не успевает опомниться. Звук удара, с которым его сапог влетает в лицо Танигути, тонет в грохоте выстрелов. Секунда — оставшиеся хизурцы лежат на земле. Кто-то глухо стонет, кто-то не подаёт признаков жизни. Танигути без сознания. Только Микаса осталась стоять. Поймав её взгляд, Леви сглатывает и вдруг порывисто обнимает, чтобы почувствовать — живая, чтобы услышать стук сердца.       — Леви, он… — голос дрожит. Леви обнимает крепче, шепчет порывисто:       — Знаю.       — Он… — дрожит подбородок, вся она — сплошная неконтролируемая дрожь. Но чем сильнее дрожит Микаса, тем спокойнее становится Леви.       — Послушай, — он отстраняется, крепко сжимает предплечья, — мы узнаем, как избавиться от этой хуйни, обещаю.       Тела оттащены в сторону, раненые добиты, Танигути крепко связан и до сих пор без сознания. Микаса сидит за столом, сцепив руки в замок, и смотрит на них, не поднимая глаз. Отряд спешно собирается, тихо переговариваясь. Кроме Леви никто не видел, как ей вкололи какую-то дрянь, и знать никому не обязательно.       Выезжают к вечеру, бросив Танигути в повозку. Рядом сидит Блаус и сверлит его мрачным взглядом. Доктор пришёл в себя, во рту кляп.       — Надо убить эту мразь, — цедит Кирштайн, забираясь в седло. Леви согласен с ним как никогда, но пока рано. Где, мать его, Йегер, когда он так нужен?       Они едут в темноте, и голова пухнет от мыслей. Вспоминая все слова Танигути, Леви чувствует жжение в затылке: когда они бежали, сыворотка не была готова. Та самая, ради которой Танигути их похитил. Спасение потомков Имир от влияния титана-прародителя — чушь, в которую так захотелось тогда поверить. Хотя если она существует, это позволит снизить напряжённость между Марли и Парадизом. Но это тоже мелочи, ведь Танигути нужно было другое…       Повозка петляет по лесу, выезжает на дорогу, далеко впереди горят огни на стене Мария. Микаса смотрит прямо перед собой, прямая, напряженная. Леви хочет заговорить с ней, но не знает, как. Что сказать, какие найти слова? Факелы в руках Спрингера и Браун освещают её лицо, сжатые губы, руки стискивающие поводья. Вздохнув, Леви объезжает повозку и едет рядом.       — Арлерт найдёт, что тебе сказать. У него всегда хорошо получаются… разговоры.       Звучит неуклюже. Микаса смотрит на него и наконец слабо улыбается, давая понять, что оценила.       — С Йегером тоже поговоришь. Он, конечно, не идеальный пример, и живёт хуй пойми как, но живёт же.       Улыбка становится шире, и тиски, сжавшие грудь, постепенно уменьшают хватку.       — Это не конец жизни, Микаса.       — И ты… Ты будешь рядом со мной… такой?       — Куда я денусь, — хмыкает Леви, думая, что превращайся она хоть в чудище подводное, которым моряки детей пугают, всё равно не отпустил бы. Не догадывался даже, что может делать вид, что всё в порядке, когда по душе когтями царапают. Леви невольно смотрит в повозку: Блаус склонилась к Танигути, держит флягу, помогая ему напиться. Мразь. Такому и глотка затхлой воды жаль. Выпрямляясь, Блаус закрывает крышку и тянется, чтобы вернуть кляп на место, когда Танигути орёт, багровея от натуги:       — Сейчас!       В голове щёлкает, пронзительно звенит. Истошно ржёт лошадь, вставая на дыбы. Пытаясь её удержать, Леви кричит:       — В стороны!       Отряд бросается врассыпную под яркой изумрудной вспышкой. Сердце выскакивает из груди. Остановившись в нескольких метрах, Леви смотрит на десятиметрового титана, в которого превратилась Микаса.       — Капитан! — кричит Спрингер, когда Микаса медленно, слегка заторможено тянется к повозке. Медлительность спасает: Кирштайн успевает выдернуть Танигути за шкирку, Спрингер тащит в седло Блаус. Повозка хрустит в огромном кулаке, факелы шипят, падая в траву. Луна слишком ярко отражается в знакомых-не знакомых глазах, а Леви смотрит, оцепенев, глядя, как она приближается.       — Капитан! — снова кричат, на этот раз Даймер. Время возвращается, устремляется вперёд, Леви ударяет пятками по бокам коня, огибая Микасу, промчась между её ног и оказываясь за спиной. Она разворачивается быстрее, чем обычные титаны, быстрее, чем он привык. Ведёт рукой над головой, Леви пригибается к шее, уводя её дальше от отряда.       Долгожданная пустота в голове не приходит, там слишком много ненужных, пугающих мыслей, от которых он не может собраться. Собраться и сделать то, что должен. Делал ведь уже не раз и не десять, почему тогда так страшно?       Тяжелые шаги слишком быстрые даже для девианта, лошадь хрипит, скачет из последних сил. Приняв решение, Леви коротко выдыхает, стискивает зубы и разворачивается в седле. Стремительно вскакивает на ноги выпускает тросы. Один цепляется в её плечо, второй не успевает — Микаса уворачивается, тянется, чтобы вытащить наконечник. Леви пролетает под локтём, группируется, отталкивается от лопатки и закрепляет трос на шее. Кожа на позвонках начинает стремительно синеть, твердея. Не давая секунды подумать, Леви рубит со всей силой, на какую способен, и впервые кровь титана жжёт так, словно кожа плавится и сползает лохмотьями.       Ноги Микасы подкашиваются, титан падает на землю, Леви, крепко держась за тросы, остаётся на ногах. Она там, внутри, он видит тёмную макушку и плечи, тащит на себя, вырывая из чужого тела. Падает на колени. Тяжело дышит, лихорадочно шаря руками по лицу, покрывшемуся глубоким бороздами, ловит пульс дрожащими пальцами. Касается лбом лба — секундная слабость, от которой печёт в носу. Медленно выпрямляется и, когда подъезжают остальные, передаёт Микасу в руки Блаус, подходит к Кирштайну.       Рывком стаскивает на землю Танигути, тот падает с глухим стуком, тихо стонет. Первый удар приходится по рёбрам носком сапога. Припав на одно колено, Леви разворачивает его и бьёт в скулу. Бьёт молча, не останавливаясь, пока под кулаком не начинает хлюпать. Хватает за грудки, отбрасывает, и начинает пинать: от каждого удара тело содрогается. Танигути давно молчит. Отряд тоже, пока Кирштайн не окликает:       — Капитан! Вы сами говорили — он нам нужен живым.       Живым нужен. Живым, чтобы Микаса жила. Леви останавливается. Встряхивает кулак, костяшки сбиты напрочь. Срывает шейный платок, перевязывает руку и отходит в сторону, в темноту, тяжело дыша.       Сейчас его не существует: разум заблудился в неконтролируемой ярости, в желании убивать, грызть зубами, пить кровь. Первобытное, дикое рычит внутри. Леви долго загоняет это что-то обратно. Глубокий вдох, долгий выдох, он снова может внятно рассуждать.       — Как она? — спрашивает, подходя.       — В порядке, — слышит тихий голос, и зверь внутри снова открывает глаза. За пустоту, с которой Микаса на него смотрит, за страх, который испытал. За то, что едва её не убил и за то, что мог убить ненароком.       Лошади стоят неподалёку, отряд сгрудился вокруг Микасы, кто-то зажёг факел и воткнул рядом с ней в землю. Леви хочет коснуться её — боится. Боится, что обнимет и больше не сможет отпустить. Боится, что понял — если понадобится, не сможет её убить. Всё это блеф, а он всегда был хорош в покере. Маска сброшена, и брешь в его защите так велика, что видно невооруженным глазом.       — Собирайтесь, — говорит он сухо, подзывая коня. Микаса поднимается, поддерживаемая Кирштайном. Она подходит к Леви, молча взбирается в седло, он садится перед ней, несдержанно выдыхает, когда руки обвивают, а голова ложится на плечо.       — Я не могла себя контролировать, — шепчет Микаса на ухо.       — Я знаю, — отвечает Леви, трогаясь с места.       Чтобы её защитить, на всё готов, но этого всего неожиданно мало.       До замка добираются глухой ночью, в самый тёмный предрассветный час. Часовые открывают ворота, Ханджи заспанная, всклокоченная, бежит навстречу.       — Леви, какого хрена так рано! Микаса… что случилось?!       Леви молчит, пока Микаса спешивается. Смотрит, как уносят Танигути.       — Леви, — она тянется к нему голосом, оставаясь на месте. Ей страшно, но и ему, ему, блядь, страшно тоже! Так, что поджилки до сих пор противно трясутся, а сердце бьётся в горле.       — Пойдём в мой кабинет, — решает Ханджи, окидывая взглядом помятый отряд. — Вы тоже. Разбудите кто-нибудь Армина.       В кабинете слишком ярко, свет слепит, вызывая желание спрятаться. Микаса сидит на диване ровно, смотрит вглубь себя, сложив напряженные руки на коленях. Леви подпирает стену напротив, скрестив руки на груди. Блаус рядом с Микасой, молча гладит её по спине. Остальные расположились кто где, Даймера и Браун и вовсе впервые позвали на подобное совещание.       — Тот окровавленный мешок — Танигути? — спрашивает Ханджи, прислонившись к столу. Леви кивает, Микаса стискивает зубы.       — Она превратилась, — сухо говорит он, опуская глаза. Снова она, не он. Почему все блядские эксперименты этот ублюдок ставит именно на Микасе?! Раздавленный шприц вспыхивает перед внутренним взором. Танигути пошёл ва-банк, понадеялся заполучить сразу двух подконтрольных ему титанов. Страшно представить, что было бы, выгори его план.       — Микаса стала титаном? — Ханджи восторженно смотрит, едва не потирая руки. — Новый вид титанов! Вы же понимаете, что это значит!       — Что Танигути и Марли в заднице, — мрачно констатирует Леви, избегая смотреть на Микасу. — Иначе он не приехал бы лично. Йегеры припёрли их к стенке, мы их последняя надежда. — Он молчит, сжимая переносицу. — Нам нужна их лаборатория.       — Скоро она будет здесь, — подаёт голос Арлерт. Всё это время он стоял рядом с Микасой и сейчас ободряюще сжимает её плечо. — Эрен везёт всё, что уцелело.       — Что уцелело? — звенящим от льда голосом уточняет Леви.       — Пришлось пробиваться с боем. Повезло, что там хоть что-то осталось.       — Что-то осталось? — Леви отрывается от стены, с огромным усилием заставляя себя оставаться на месте.       — Леви, успокойся. Мы пока не знаем, что именно там случилось.       Ханджи подходит к Микасе и деловито её осматривает, поворачивая лицо в ладонях. Фанатично блестит глазами, но, хвала небу, молчит.       — Идите спать, — говорит наконец. — Обсудим всё завтра.       — Заприте меня, — вдруг говорит Микаса. — И закуйте, как Эрена.       — Ты же не собираешься кусать себя и сбегать, — нервно смеётся Ханджи. — Хотя я не против нескольких экспериментов, если ты позволишь.       — Ханджи!       — Что? Леви, ты же понимаешь, что без экспериментов не обойтись. Но я не тороплю, время есть.       В гнетущем молчании все выходят из кабинета, остаются только Микаса, Арлерт и Ханджи. Леви кивает, когда она наливает чай. Тянет руку, чтобы взять чашку, и удивлённо глядит на окровавленный платок, перехватывающий пальцы. Успел забыть.       — Он сказал, что теперь я буду слушаться только его, — шепчет Микаса, обхватив чашку руками. — Я не все слова поняла, наверное, что-то было на его языке.       — Значит, если перерезать ублюдку горло, ты станешь свободна.       — Скорее всего так и есть, — с сомнением говорит Арлерт. Невысказанный вопрос повисает в воздухе. Сколько ей осталось лет?       Леви садится на диван, облокачивается о колени и запускает руки в волосы. Убить Танигути, и Микаса никогда больше не обратится, только если сама не захочет. А ему останется ждать, что в одно не прекрасное утро она не проснётся.       Микаса судорожно выдыхает и обхватывает себя руками. Ещё утром всё было просто и понятно, а теперь рушится, погребая под осколками.       — Тебе надо поспать, — глухо говорит Леви. Встаёт, так и не притронувшись к чаю. — Пойдём.       — Леви? — Ханджи приподнимает бровь.       — Завтра, очкастая. Всё завтра.       Микаса берёт протянутую руку и послушно встаёт. В его спальне послушно позволяет себя раздеть и усадить в маленькую бадью в крохотной ванной. Подставляет плечи и спину, позволяя водить по ним мочалкой. Не двигается, когда он начинает мыть голову. Леви льёт воду, смывая пену, и лишь тогда замечает, что её плечи мелко дрожат. Отставив ковш, он обходит её и садится на колени. Тянется к лицу, гладит, стирая слёзы.       — Видишь, я никуда не делся, — шепчет хрипло. Микаса судорожно кивает, закрывает глаза, прислоняясь щекой к ладони, и беззвучно плачет.