Глубоко под кожей

                    Мир не раскололся, не трещит под ногами. Мира просто больше не существует. Пустота, только сердце зачем-то продолжает биться. Леви смотрит на щербатый пол, на свою руку, лежащую на нём, и думает: странно. Почему ничего не изменилось? Те же мозоли, та же загорелая кожа, та же кровь внутри. Проклятая, ненужная кровь.       — Леви, — Ханджи опускается на колени рядом с ним, кладёт руку на плечо. — Вы всё равно можете быть вместе.       Горький смешок слетает с губ. Леви переводит на неё тяжелый пустой взгляд, облизывает пересохшие губы, сипло говорит:       — Трахать сестру и плодить ублюдков. Отличный расклад, да?       Ханджи молчит. Лучше бы раньше молчала. Что мешало уничтожить бумаги? Зачем вывалила на него? Как жить-то теперь?       В детстве Леви часто представлял, что когда-нибудь найдёт отца. Выбьет из ублюдка причины, по которым он бросил их с мамой. Думал: может, есть где-то братья или сёстры. Есть настоящая семья, в которую его почему-то не взяли. Оставили гнить в Подземном городе. Выходит, мама тоже была Аккерман. Значит, его отец был её братом?.. Блядь.       Леви прикрывает глаза ладонью. Собственная кровь кажется затхлой, мутной помойной жижей. Хочется содрать с себя кожу и выжать её всю до последней капли. Тошнота поднимается к горлу. Леви с трудом проглатывает едкую кислоту, запрокидывает голову и тяжело, протяжно выдыхает.       — Как мне сказать ей это? — спрашивает в пустоту. Пора привыкнуть, что хорошее в его жизни всегда заканчивается.       — Если хочешь, поговорим вместе, — тихо отвечает Ханджи. Добавляет: — Если ты вообще хочешь ей обо всём рассказать.       — У меня есть выбор? — глухо говорит Леви, поворачивая голову. — Жить как раньше, зная? Или расстаться, не объяснив причину? Я не могу так с ней поступить. Не после того, через что ей приходится проходить сейчас.       — Может, тогда скажешь позже? Дай себе время.       Время, отмеренное Микасе, и так утекает сквозь пальцы. Леви должен отнять у неё то немногое, что может дать. И у себя отнять тоже. Сестра. Ёбаная семейка Аккерманов, что никак не может выродиться, с изощрённым изяществом напомнила о себе, когда счастье наконец стало осязаемым.       — Мне надо найти Кенни, — говорит Леви, поднимаясь. — Этот ублюдок должен всё рассказать.       — Когда поедешь? — подобрав листы, Ханджи тоже встаёт.       — Сейчас. Скажи Микасе, что появилось срочное дело в столице.       — Когда вернёшься?       — Надеюсь, быстро.       Леви чувствует себя вором, пробравшимся в чужой дом, когда идёт по замку и надеется не пересечься с Микасой. Просто не может сейчас смотреть на неё. Смотреть и искать фамильное сходство. Но судьба решила испытать на прочность, не иначе, потому что Микаса находит его сама, пока он седлает коня.       — Куда ты уезжаешь?       Её голос касается воспалённых нервов, и те вспыхивают сильнее, причиняя боль. Леви прижимается лбом к лошадиной шее, выдыхает сквозь плотно сжатые губы и медленно выпрямляется.       — В Митрас. Ханджи наверное всю ночь писала ответ Хистории. Почтальоном назначила.       «Не подходи, не подходи, не подходи!» — молит Леви, с растущим отчаянием глядя, как она приближается. Как улыбается, освещая конюшню светом. Как смотрит, сияя.       — Хочешь, поеду с тобой.       — Не надо. — Он подтягивает подпругу и проверяет, плотно ли сидит седло. Взлетает в него, оказываясь на безопасном расстоянии от Микасы. Но она и тут не даёт шанса: касается колена, заглядывает в глаза.       — Всё в порядке?       — Да. — Леви заставляет себя улыбнуться, но одеревеневшие мышцы слушаются с трудом. — Я скоро вернусь.       В эту секунду он ненавидит себя так сильно, что мог бы убить. Непонимание в её глазах сменяется настороженностью. Слишком хорошо она научилась его чувствовать, чтобы можно было надеяться скрыть правду. Ничто в Микасе не изменилось, и может, Ханджи права, и стоит промолчать…       — Леви, — зовёт она тихо, — ты злишься на меня за что-то?       — Нет, — искренне отвечает он. Злится только на себя, а отдача бьёт по Микасе. Не удержавшись, Леви склоняется к ней и ласково касается щеки. — Я вернусь и всё расскажу, обещаю.       И тогда она погаснет также, как погас он. А может, наоборот окажется сильнее, его хрупкая нежная девочка. Леви трогает пятками коня, выезжает, не оглядываясь, чувствуя её пристальный взгляд лопатками.       Всю дорогу до Митраса думает. Слишком много думает, пока голова не начинает раскалываться на части. Пытается уложить в поломанную картину мира свою жизнь, но та сопротивляется, отказывается влезать. Леви хочет быть эгоистом. Хоть раз в жизни сделать что-то для себя, не для других. Как просто смолчать, не рушить ничего, пронести в себе до конца. И всю жизнь жить во лжи. Отказаться от детей, не объяснив, почему. Но быть с ней.       Привязанности всегда были его слабыми сторонами. Сначала Фарлан и Изабель, потом Эрвин… Леви прикипает душой к людям, которых сам назначает близкими. И отрывает потом так же: вместе с частью души. Она и сейчас уже ноет фантомной болью, зная, что скоро там, внутри, ничего не останется.       Как там Микаса говорила? Эрен ей как брат? Блядская ирония. Костлявая сука-судьба, бросившая кости и подарившая такую жизнь.       Привычный шум на улицах Митраса не может пробиться в тишину, в которую погрузил себя Леви. Не глядя по сторонам, он едет в центр, где злачные забегаловки сменяются дорогими ресторанами. Знает: Кенни любит роскошь и деньги, много денег и роскоши. Привязав коня, он толкает высокие двери с начищенными до блеска стёклами, едва заметно морщится, рассматривая зал.       Бархат, золото, ковры — пыль в глаза, чтобы дать понять каждому посетителю: только избранные могут здесь находиться. Это десятый ресторан. Леви устал, злится, прикидывая, сколько впереди подобных. Отмахивается от метрдотеля, спешащего уточнить, не заказан ли у него столик. И довольно выдыхает, заметив знакомую шляпу.       — Всё такой же коротышка, — констатирует Кенни, поднимая на него глаза и ухмыляясь.       Леви падает в кресло, складывает руки на груди, пристально смотрит, пытаясь отыскать в себе хоть что-то помимо брезгливости.       — Кем ты приходился моей матери?       — Вот как! Решил в родословной разобраться? Не поздновато? Или наследничком хочешь заделаться?       Внутри ледник, и только что от него оторвалась огромная глыба и медленно сползает в чёрную ледяную воду. Леви молчит, подцепляя его насмешливый взгляд и удерживая своим, холодным.       — С чего ты вдруг решил раскопать старые кости? — Кенни взмахивает рукой, на столе появляется бутылка и ещё один стакан. — Ностальгия замучила? Скучаешь по Подземному городу? Всегда можно туда вернуться. Крыса, выбравшаяся из помойки, остаётся крысой.       Закинув ногу на ногу, Кенни разливает по стаканам ром, один двумя пальцами толкает к Леви и откидывается в кресле. Отпивает, шумно выдыхает и со стуком возвращает стакан на стол.       — Что, даже не выпьешь со мной? Слишком низко для твоего достоинства? — щурится, весело хмыкая. — А с родным дядей выпьешь?       Одно время Леви был практически уверен, что Кенни — его отец. Эта мысль так прочно угнездилась в голове, что он даже принимал тот факт, что может быть Аккерманом. Теперь-то точно знает, что отец у него другой.       — Ты… — он сбивается, невозмутимость сползает с лица, оставляя недоверчивое удивление, — ты — брат моей матери?       — В точку! — хлопает в ладоши Кенни. — Родной брат Кушель. Уж прости, что разочаровал, что не являюсь твоим папкой.       Леви залпом опрокидывает в себя ром — надо перевести дух и заткнуть, наконец, непрерывный гул в голове. Склоняется к Кенни и медленно, раздельно спрашивает:       — Сколько вас было? Сколько ещё братьев и сестёр у тебя было?       Ему удалось поразить Кенни, это видно. Взгляд стекленеет, подбородок дрожит, зрачки становятся крохотными точками.       — Откуда… — очередь Кенни давиться словами, — откуда ты знаешь?       — Знаю что? — резко спрашивает Леви.       — Про Калева.       Леви нихуя про него не знает, но выкладывать перед Кенни все карты на стол не собирается. Поэтому молчит, пока тот разливает ром. Довольно отмечает, что руки дрожат: горлышко звенит о края стаканов. Кенни выпивает одним длинным глотком. Выдыхает, избегая смотреть в глаза, рассеянно постукивает пальцами по столу. И начинает глухо:       — Калев был моим младшим братом. Они с Кушель — двойняшки. Говорят, — горько усмехается, — что между детьми из одной утробы особая связь. Как по мне: слишком особая.       Острый взгляд пытается отыскать реакцию на свои слова, но Леви достаточно поражался за сегодняшний бесконечный день.       — Они спали вместе, — поясняет Кенни, решив, что до Леви не дошло. Но тот только медленно кивает, призывая продолжать.       — Не понимаю, тебе насрать, что ли?! — вспыхивает Кенни. Люди за соседними столиками укоризненно поворачивают головы. — Не говори, что тебе насрать на то, что твоя мать и твой отец были родными братом и сестрой?! Чёртов ублюдок, даже ты не можешь быть настолько непробиваемым!       — Что стало потом? — ровно спрашивает Леви, примерно представляя.       — А сам как думаешь? Кушель забеременела, отец обо всём узнал и потащил к акушерке, чтобы избавиться от плода. По пути она сбежала и исчезла. Калев ушёл из дома. Знаю, он долго её искал, но потом решил, что она давно погибла, и испарился. Понятия не имею, что с ним стало. Я нашёл Кушель в Подземном городе через два года после пропажи Калева. Остальное ты знаешь.       — Они… — Леви важно это знать, так важно, что сердце заходится, — они любили друг друга?       Кенни отвечает не сразу. Снова наливает, и в этот раз Леви тоже выпивает, пытаясь хоть немного успокоиться.       — Да. — Расстегнув пару верхних пуговиц, Кенни трёт шею и снова откидывается в кресле. Продолжает задумчиво, погружаясь в себя: — Знаешь, я ведь не понимал поначалу. Даже подрался с Калевом. Кушель тогда плакала, умоляла ничего не рассказывать отцу… А я хотел! Не представляешь, как сильно хотел! Потом увидел, как он на неё смотрит, а она на него, и что-то щёлкнуло внутри. Зависть взяла. За всю мою дерьмовую жизнь на меня никто так не смотрел. Никогда.       — Какое у них могло быть будущее? — продолжает после паузы. — Да никакого. Тебе вообще повезло, что нормальным родился. Ладно, — фыркает, — рост не в счёт. Кстати, раз решил раскопать семейные скелеты, может, и с дедом заодно познакомишься?       Охуеть. Ещё и дед есть. И что, привести ему за ручку внучку и попросить благословения? Леви душит истеричный смех. Щекочет в носу, заставляя задыхаться.       — Обойдусь, — бросает он, поднимаясь.       — Постой. — Кенни вытягивает руку, но не касается. — Про деда я серьёзно. Старик под конец жизни о многом жалеет. Ему захочется тебя увидеть.       — Раз ты до сих пор обо мне не рассказал, не вижу причины рассказывать сейчас.       — Он сожалеет. Что выгнал из дома Калева, что так поступил с Кушель.       — Пусть сдохнет с этими сожалениями.       На улице успело стемнеть. Леви смотрит на небо, но не видит ни одной звезды — все они спрятались от яркого света ночного города. Голова слегка гудит, надо было либо нажраться, либо не пить вовсе. Окинув улицу взглядом, Леви замечает вывеску ближайшей гостиницы и ведёт туда коня. Завтра, разговор с Микасой завтра, на сегодня он исчерпал свой лимит нервов.       Кажется, сегодняшнее утро было в прошлой жизни. Лёжа на мягкой, удобной кровати, Леви вспоминает свою, узкую и жёсткую, и Микасу, прижавшуюся к боку. Думал, за свою жизнь успел не раз окунуться в дерьмо, а оказалось, всегда может стать ещё хуже.       Почему то светлое, искреннее, что они чувствуют друг к другу, теперь отдаёт гнилью? Почему нельзя просто жить, не опираясь на кем-то составленные нравственные догмы. Мир никогда не был к нему особенно щедр, так с чего вдруг сейчас Леви должен прогибаться под его правила?       Можно говорить себе это постоянно. Уговаривать, торговаться. Только те самые нравственные догмы, которые мешают жить, оказывается, вбиты и в самого Леви метровыми гвоздями. Он видит Микасу, его Микасу, и слово «родная», которым так часто называл про себя, теперь придаёт его чувствам мерзкий окрас.       Утро встречает головной болью и дрянным привкусом во рту. Леви собирается быстро: хватит откладывать неизбежное. Можно и дальше прятаться от Микасы, но кому от этого станет легче? Даже дорога обратно буквально ложится под копыта коня.       — Майор Леви! — Браун дежурит. Подскакивает, едва он въезжает во двор. С гулким стуком опускает кулак на грудь, отдавая приветствие. Почему было не влюбиться в неё? И никаких проблем бы не возникло, и молодое тело под боком. Цинично, зато правдиво. Кто б вообще сказал год назад, что он будет переживать из-за собственных чувств? Жил же как-то без них столько лет, жил бы столько же дальше.       — Майор, — кивает Кирштайн, выходя из замка и посылая ослепительную улыбку Браун. Уже успел нацепить знаки отличия.       — Лейтенант Кирштайн, — тонко хмыкает Леви. Жизнь-то продолжается, хули ныть. Молодняк растёт, вон, как война закончится, переженятся все.       Только чуть разжалась рука, стискивающая сердце, и снова схватила. Леви коротко выдыхает, поднимаясь к себе и малодушно надеясь, что Микаса где-нибудь с Ханджи, продолжает её опыты.       — Капитан Леви! Простите, майор, — Арлерт догоняет его уже у двери. — Микаса в больничном крыле. Вроде ничего страшного, но Ханджи сказала пока остаться там.       Что бы ни ждало их в будущем, он никогда не перестанет переживать за неё. Хотя с чего бы: сказано же — всё в порядке. Но Леви привык, что пиздец не приходит один, и готов услышать что угодно. Смертельная болезнь звучит не так уж неправдоподобно, учитывая последние сутки.       Микаса и правда выглядит хорошо. Только бледная, но улыбка счастливая. А он не может улыбнуться в ответ. Хочет и никак не может. Рядом маячит Йегер, Ханджи кусает губы, заметив.       — Что случилось? — спрашивает Леви, едва переступив порог. Большая комната заставлена пустыми кроватями, только одна занята, у окна. Микаса поднимается на локтях, отвечает весело:       — Ничего страшного! Не знаю, отчего Ханджи так разволновалась.       — Очкастая? — Леви переводит на неё взгляд, но Ханджи не смотрит. Машет руками, прогоняя Арлерта и Йегера. Тяжело вздохнув, Леви садится на кровать рядом с Микасой, облокачивается о колени и опускает голову.       — Что ещё? — спрашивает глухо, обречённо.       — Что с тобой? — Микаса выпрямляется, касается его плеча. — Леви, почему ты так себя ведёшь?       Он не имеет права молчать. И заговорить тоже не может. Хотя пытается, честно пытается выдавить хоть слово.       — Леви, посмотри на меня! — резко командует Ханджи. Он поднимает глаза, цедит:       — Не тяни уже.       — Микаса беременна.       Леви охватывает тупое равнодушие. Настолько глухое, что внутрь не пробиться, сколько ни кричи. Он перехватывает вспыхнувший счастьем взгляд Микасы и ненавидит себя за то, что сейчас скажет. Что должен сказать.       — Леви, это же… — она прижимает ладонь к губам, но улыбка всё равно рвётся наружу.       — Вытащи из неё этого ублюдка, — ровно произносит Леви, глядя Микасе в глаза. — Насрать, как ты это сделаешь, но сделай.       — Леви, — шепчет Микаса поражённо. — Ты… мы… — Она прижимает ладони к животу и смотрит злой волчицей. — Не смей решать это за меня!       — Решила в мамочку поиграть? Не со мной.       Микаса ударяет наотмашь, с такой силой, что его голова дёргается и слышно, как хрустят хрящи в позвонках.       — Я не знаю, что у тебя произошло, но ты либо немедленно мне всё расскажешь, либо…       — Либо что? — он спокойно смотрит на неё, удивляясь полному безразличию внутри. Кто сказал, что хуже быть не может?       — Уходи. — От ярости на щеках Микасы вспыхивают красные пятна. — Уходи, или я за себя не ручаюсь. Поговорим, когда ты сможешь объяснить, что, мать твою, с тобой происходит.       Он должен сказать прямо сейчас. Знает, что должен. Но вместо этого поднимается и уходит, бросив напоследок:       — Я не шучу, Ханджи. Сделай это.