Глубоко под кожей

                    Что бы Микаса ни думала о нём сейчас, Леви знает, что прав. Даже если у них может быть общее будущее, в нём никогда не будет детей. Никаких ублюдков. И пусть Аккерманы и их кровь закончатся на них и отправятся в пекло. Микаса тоже поймёт, когда он всё расскажет. Сегодня же скажет, только придёт в себя. Вернёт способность чувствовать хоть что-то. Сейчас Леви ощущает себя сторонним наблюдателем, словно душа покинула тело и подглядывает откуда-то за происходящим. Если бы мог — испугался бы, но там, внутри, на самом деле ничего нет. Так было уже. Когда умерли Фарлан и Изабель, когда умер Эрвин. Леви знает, что пройдёт, потому что помнит ту отдачу потом. Когда кости в труху и жилы в узлы.       — Леви, что с Микасой?       Йегер поджидает на улице. Раздраженно цыкнув, Леви закатывает глаза, бросает:       — Не твоё дело.       Хочет пройти дальше, но Йегер неожиданно хватает за локоть, разворачивая. Леви резко вырывает руку, шипит:       — Жить надоело?       — Что с Микасой? — чеканит Йегер. Крылья его носа раздуваются: молодой бычок перед соперником.       — Я сказал «не твоё дело», какое из слов не понимают твои тупые мозги?       — Она не твоя собственность, я имею право знать, что с ней происходит!       Леви вскидывает подбородок и пристально смотрит, игнорируя упавшие на глаза волосы. Самое время сказать — забирай. Сделай счастливой, если получится. Но язык прилип к нёбу, и ни одного звука не может вырваться наружу. Развернувшись на пятках, Леви делает шаг, чтобы уйти, когда Эрен снова хватает за плечо. И отлетает к стене, глухо ударяясь головой о камни. Леви встряхивает кулак и цедит:       — Ещё раз прикоснись ко мне.       Эрен поднимается, встряхивается, как большая собака, и, сжав кулаки, медленно приближается к Леви. Даже в стойку становиться не надо: годы идут, а недотитан так и не научился драться. Леви бьёт четко: апперкот под подбородок, коленом в живот, носком сапога по почкам. Бьёт, не задумываясь, спуская свою злость на судьбу, как собак, на Эрена.       — Леви! — голос Микасы звенит, пробиваясь сквозь шум в ушах. Леви замирает с кулаком над скулой и пытается её разглядеть. Бесполезно: всё вокруг размылось, покрылось кровавой дымкой.       — Ты немедленно объяснишь, что происходит, — рычит она, хватая его за ворот и заставляя выпрямиться. Леви покорно поднимается, разом обессилев, словно со злостью и дракой кончились силы. Замечает солдат, жмущихся у входа в казармы. Когда они видят его взгляд, спешно отводят глаза.       Похуй. Все до одного ждали чего-то подобного. Все, даже Ханджи намекала. Но никакого удовлетворения Леви не чувствует. Смотрит на сбитые костяшки, морщится, когда боль доходит по нервам к мозгу и пронзает. Сжимает кулак, идя за Микасой по замку, глядя на её неестественно прямую спину. Покончить с этим поскорее и сдохнуть, наконец. Жаль, желание невыполнимое.       Уверенно толкнув дверь его комнаты, Микаса проходит, останавливается посредине и резко разворачивается, скрещивая руки на груди.       — Ну. Я слушаю.       Леви прикрывает дверь тихо. Так осторожно, будто боится потревожить спящего больного. Бесшумно ступает, обходя её. Опирается о стол, вынуждая Микасу повернуться к нему, и зеркалит её позу.       — Я же вижу, — резко говорит она. — Знаю, ты не стал бы так себя вести без причины. Не стал бы говорить то, что сказал.       — Ты хорошо меня изучила, — ровно отвечает он, но губы дрожат, кривясь в усмешке. — Слишком хорошо.       — Не уходи от ответа, Леви, — обрывает Микаса раздраженно. — Хватит. Я заслуживаю правды.       Он молчит, пытаясь запомнить её такой: грозной, до безумия прекрасной. Опускает руки, вцепляясь в столешницу, опускает голову, тяжело вздыхая. Нет. Правду надо говорить в глаза.       — Анализы, которые провёл Танигути, доказали, что мы родные брат и сестра.       Всё. Дальше дороги нет и уже не будет. Леви видит, как распахиваются её глаза, становясь похожими на блюдца. Как учащается дыхание, а руки безвольно повисают вдоль тела.       — Это неправда.       В шепоте столько мольбы, что становится больно. Всё, чего хочет Леви — обнять и сказать: конечно неправда. Глупая шутка, а мне заняться нечем было, вот и развлёкся, как умею. Но он лишь тяжело смотрит на неё, слушая, как тихо тикают часы на столе. Ладони Микасы неосознанно ложатся на живот, и в этом жесте беззащитное желание защитить мешается с обречённостью, когда она отводит руки.       — Правда, — говорит она сама себе, не ему.       — Правда, — повторяет Леви. Смотрит в пол, добавляя глухо: — Прости. Прости, что не рассказал сразу.       — Зачем ты уезжал?       Он вздрагивает, когда она подходит ближе, останавливаясь в шаге. По-прежнему не поднимая глаз, безжизненно спрашивает:       — Как звали твоего отца?       — Калев, — помедлив, отвечает Микаса. — Калев Аккерман.       — Мою мать звали Кушель. Она была его двойняшкой.       Тишина становится такой густой, что можно резать ножом. Решившись, Леви поднимает глаза и тонет в отчаянье, с которым смотрит на него Микаса. Её подбородок дрожит, хотя глаза остаются сухими. Губы кривятся в подобии жуткой, жалкой улыбки, в тихом шепоте мёртвая надежда:       — Может, это всё-таки ошибка?..       Леви запрокидывает голову, шумно сглатывает и крепко зажмуривается. Содранные костяшки вспыхивают болью, когда он впивается в стол крепче. Так, что ещё немного, и тот захрустит и переломится.       — Я… — Микаса вдруг оживает, оглядывается растерянно. — Мне ведь надо вернуться в казармы, да? Я не могу тут теперь оставаться.       Он неподвижно наблюдает за скромными сборами: Микаса хватает вещи в охапку, просто закидывая сверху, избегая на него смотреть. Леви пытается представить, каково ей сейчас: знать, что любимый отец, которого она, в отличие от него, знает, является и его отцом. Что, возможно, забери он Леви из Подземного города, и они жили бы большой дружной семьёй. А не стали тем, кем стали.       Шумно выдохнув, Микаса оборачивается у двери и неуверенно говорит:       — Я не верю, что это конец.       Ни во что не верить — это по его части. Поэтому Леви тоже не верит. Не верит, что можно всё исправить.       Микаса давно ушла, а он до сих пор не может пошевелиться. Цепляется в стол, боясь разжать руки и провалиться глубоко-глубоко, в яму, из которой никогда не выбраться.       Знакомые шаги раздаются по коридору много часов спустя. Комната погружена во тьму, луна окончательно истончилась, превратившись в узкую полоску, выгнутую не в ту сторону. Леви лежит, отвернувшись к стене и закутавшись в китель. Так и не снял сапоги, не переоделся после дороги. Столько лет о чистоте заботился, а грязь, оказывается, внутри, не снаружи.       Дверь тихо, но отчётливо скрипит. Ещё с утра открывалась бесшумно. Леви неподвижно лежит, слушая уверенную поступь. Вздыхает, когда кровать прогибается под чужим весом. Ведёт плечом, чувствуя прикосновение чужой ладони.       — Съебись, неба ради.       Ханджи убирает руку, но не уходит. Тяжело вздыхает, шумно ерошит волосы. Приглушённо, горько хмыкает.       — Знаешь, я когда-то тоже детей хотела. Ну, как хотела. Представляла, что будет кто-то. Представляешь, продолжение меня, похожий чем-то.       — Такой же ебанутый, — глухо продолжает за неё Леви. Ханджи фыркает.       — Ну да, может быть. А у вас может родиться кто-то такой же сильный. Красивый, как ты, и высокий, как Микаса.       — Или без рук. Без ног. Без глаз. Или мёртвый сразу.       — Это не обязательно, Леви, сам же понимаешь, это дело случая. Ты же родился нормальным, и вам может повезти.       Леви резко перекатывается на спину, привстаёт на локте, и в лунном свете его щёки влажно блестят.       — Ты до сих пор веришь в наше везение? Только честно скажи, правда веришь? Нет? Вот и я не верю.       Он падает на подушку и накрывает глаза ладонью. Часто-часто дышит, кривя губы, и снова отворачивается к стене. Плечи мелко дрожат. Так долго сдерживаемая боль прорывается наружу, превращая в жалкое, безвольное существо. Которое лишь одно хочет — заползти в нору, прижаться к чужому тёплому боку и тихо скулить.       Ханджи уходит бесшумно, Леви даже не понимает, когда это случилось. Его горе наконец стало осязаемым, поглотило всего полностью. И проглотило тоже без остатка. Горло сжимают острые спазмы, из груди рвутся сдавленные звуки, больше на вой похожие, и приходится прикусить ребро ладони, чтобы не дать им волю.       Чужие руки вдруг обнимают со спины крепко. В затылок упирается холодный кончик носа, от одежды пахнет лесом и немного — костром. Микаса дышит также: прерывисто. И слёзы у неё тоже горячие, по его шее текут ручьём за воротник. Развернувшись, Леви утыкается лбом в её плечо, вцепляется в китель под лопатками и несдержанно всхлипывает.       Луна тускнеет, растворяясь в сером небе. Леви просыпается первым, морщится — рука затекла, на лице солёная корка. Микаса лежит, обвив руками и ногами, словно всю ночь выпустить боялась. Он осторожно ведёт по её щеке, по засохшим белёсым дорожкам. Целует в лоб и, не дыша, вытаскивает руку из-под её головы. Садится. Микаса просыпается моментально. Взгляд из мутного, сонного становится ясным. Опустив голову, Леви вздыхает, горько улыбается одним уголком рта, качает головой.       — Почему я всё равно нахожу тебя в своей постели?       Она молчит. Садится, пальцами приглаживая волосы, и вдруг хмыкает:       — Ты что, лёг в сапогах?       Леви переводит взгляд, замечая, что так и не разулся. Морщится.       — Не буду снимать их при тебе.       — Мне всё равно, воняют у тебя ноги, или нет.       Он опускает их на пол и тянет спину, похрустывая позвонками. Разминает шею и только потом поднимается. Достаёт из шкафа свежую одежду и останавливается у двери в ванную, слыша тихое:       — Мне уйти?       Прислонившись лбом к двери, он кладёт на неё ладонь, шумно вздыхает.       — Как хочешь.       — А как хочешь ты?       Не отрывая лба, поворачивает голову, пронзительно смотрит на неё.       — Я не хочу, чтобы уходила. Никогда.       — Только?..       — Безо всяких только.       — «Только» всё-таки есть, — горько улыбается Микаса. — И их слишком много для нас двоих. Даже для нас.       Снова вздохнув, Леви скрывается за дверью. Подставляя лицо под тёплые струи воды, старается очистить голову, с удивлением понимая, что там и так пусто. Темнота клубится где-то внутри, но сейчас ему почти хорошо. Когда возвращается, Микаса всё ещё здесь. Расправила покрывало, поставила чайник на маленькую жаровню, достала чашки. Поворачивается к нему, полностью одетому, тускло улыбается:       — Бережёшь мою стыдливость? Я уже видела тебя голым.       Одарив мрачным взглядом, Леви подходит к окну и тяжело опирается о подоконник. Микаса становится рядом, касаясь плечом.       — Ты поедешь со мной? — спрашивает тихо.       — Куда?       — В город.       — Зачем? — он смотрит из-под чёлки, а сердце замирает и знакомо тянет.       — Ты сам знаешь.       Он отворачивается, поднимает глаза к чистому небу.       — Поеду.       Время слишком прихотливо изгибается: на этот раз дорога кажется бесконечной. Яркая зелень режет глаза, чужие улыбки и весёлый смех — уши. По пути оба молчат, не находя слов.       — Значит, у нас есть дедушка, — задумчиво говорит Микаса. Леви успел пересказать свой разговор с Кенни. Морщится от этого «у нас», сухо кивает.       — Думаешь, надо с ним встретиться?       — Не горю желанием.       — Я тоже, но…       — Хочешь добить старика? — усмехается Леви, поворачиваясь.       — Нет, — качает головой Микаса. — Мне его жалко.       Леви поджимает губы, глядя прямо перед собой. Вот уж кого не жалко. Ни разу не видел, а уже ненавидит. Понимает — впервые ненавидит кого-то по-настоящему, чистой, незамутнённой ненавистью лишь за одно существование. Так они чувствуются — настоящие родственные связи?       Дом, который они ищут, находится в самом конце кривой улицы на окраине Митраса. Добротный, каменный, одноэтажный. Синие ставни смотрятся нелепо на серых стенах.       — Почему здесь? — спрашивает Леви.       — Ханджи посоветовала.       Дверь открывает тощая девчонка с такими же тощими рыжими косичками. Молча проводит внутрь и скрывается в глубине дома. Внутри сильно пахнет травами, чуть слабее — кровью. Скорее, кровью не пахнет вовсе, но натренированный нюх позволяет Леви вычленить этот запах среди других. Вздрогнув от неожиданности, когда Микаса переплетает их пальцы, Леви смотрит на её поджатые губы и крепко сжимает руку в ответ.       — Надо же, вдвоём пришли.        Женщина, что выходит навстречу, серая и невзрачная. Некогда наверное яркие, рыжие волосы потускнели, лицо сморщилось, но глаза живые, пронзительные. Они скользят по ним, одевшимся в гражданское, и вспыхивают насмешкой:       — Солдаты? Что, времени рожать нет?       — Давайте вы просто сделаете своё дело, — говорит Микаса, и её ладонь леденеет.       — Нетерпеливая, — хмыкает повитуха. Смотрит на Леви. — А ты тут что забыл? На улице подожди. Молодец, что вообще пришёл. Обычно девки одни прибегают, а мужику что? Присунул, вытащил и сбежал…       Она бормочет, скрываясь в доме, маша Микасе, чтобы шла за ней. Переглянувшись, они идут вдвоём, по-прежнему не разнимая рук. Заходят в крохотную комнату с узким столом, застеленным клеенкой, и Леви мутит от запаха крови.       — Я сказала — вон пошёл! — рычит повитуха, оборачиваясь — только что поставила железный таз на пол.       Леви отвечает холодным взглядом. Некоторое время они проверяют друг друга на прочность, не отводя глаз.       — Чёрт с тобой, — машет она рукой и кричит: — Маришка! Принеси табурет! А ты раздевайся. Не целиком, по пояс будет достаточно.       Не зная, куда себя пока деть, Леви прислоняется к стене, скользя глазами по скудной обстановке, стараясь не смотреть на инструменты, разложенные на белом полотенце. Мимо протискивается знакомая уже девчонка. Бросает на него удивлённый взгляд, ставит табурет и выскакивает из комнаты. Микаса ложится на стол, Леви садится рядом, спиной к повитухе, и обхватывает ледяную ладонь двумя руками. Чувствует дрожь и осторожно дышит на холодные пальцы.       — Расслабься, — неожиданно ласково говорит повитуха. Микаса поднимает глаза к потолку, и Леви видит, как лоб постепенно усыпают капли пота. Сам дышит через раз, не меняясь в лице, когда она стискивает руку особенно сильно. Когда всё заканчивается, вытирает её лоб, убирает мокрые, облепившие виски пряди.       — Пару дней отлежись, — снова подаёт голос повитуха. — И в постели не кувыркайся хотя бы месяц. Впрочем, — она явно обращается к Леви, который по-прежнему сидит спиной, — этот и сам понимает, что пока лучше не лезть.       Когда они остаются одни, Микаса какое-то время лежит, не двигаясь, молча смотрит в потолок. Леви прижимается лбом к её ладони и терпеливо ждёт. Наконец она садится, тяжело опираясь о его руку, хмыкает слабо:       — Два дня… К вечеру уже заживёт всё.       — Микаса…       — Я титан, забыл?       Да. За всеми проблемами это как-то правда забылось. Леви криво улыбается:       — Хоть какая-то от этого польза.       Они оставляют несколько монет тощей девчонке — повитуха больше не появляется. И уходят, ведя на поводу коней.       — Лучше бы ты ехала вместе со мной, — говорит Леви, замечая её слишком прямую спину.       — Не могу сейчас сидеть, — тихо отвечает она, глядя себе под ноги. Добавляет твёрдо, поднимая глаза на него: — Это правильно.       — Правильно, — соглашается Леви, хотя не может понять, в чём был виноват их ребёнок? В том, что не повезло быть зачатым от него. Будь это Эрен, подобного бы не случилось.       — Прекрати, — вдруг говорит Микаса, останавливаясь.       — Что прекратить? — не понимает он.       — Винить себя. Никто в этом не виноват.       Леви не отвечает. Она права и не права одновременно, но смысла спорить нет.       На ночь решают остаться в столице. Снимают номер, заказывают ужин, много молчат. Ложатся спать в обнимку: Леви утыкается лбом меж её лопаток. Жизнь продолжается, даже если у кого-то она сегодня оборвалась.