Глубоко под кожей

                    Взгляд Леви застывший, подёрнутый ледяной дымкой. И пустой. Микаса смотрит. Думает: сама выглядит также? А чувствует? Он чувствует то же самое? Растерянность, неуверенность, страх. Горькую обиду, разочарование, злость. Только не понять, на кого злиться, нет из этого тупика выхода.       Пальцы Леви рассеянно разглаживают несуществующие складки на скатерти. Раз за разом, по кругу. Тишина между ними громче отчаянного крика. Невысказанный, он звенит в ушах, отдаётся в сердце. У них оно словно одно на двоих, может, поэтому так больно.       Тяжело вздохнув, Микаса тянется через стол, убирает волосы, упавшие на лоб, едва касаясь кожи. Леви моргает, поднимает глаза, и кажется — сейчас потрётся щекой о подставленную ладонь. Но он ведёт головой, отодвигается и уводит взгляд в сторону:       — Не надо.       Горечь становится ярче, когда появляется тот, на кого можно её переложить. Микаса откидывается в кресле, скрещивает руки на груди, щурится.       — Что «не надо»? Трогать тебя? Быть рядом? Любить?       Леви зло цыкает, приподнимая верхнюю губу, возвращает злой взгляд. Микаса видит — сам на пределе. Знает — надо вытащить это из него. И него, из неё, из обоих вытащить наружу, выдернуть, как занозу, от которой, если помедлить, придётся ампутировать сердце.       — Ты знаешь, что я имею в виду, — цедит Леви, бросая короткий взгляд на дверь.       Утро раннее, чай принесла заспанная горничная, постояльцы гостиницы почти все ещё спят. Не время и не место для разборок на повышенных тонах. Впрочем, для них всегда не время и не место.       — Нет. Не знаю. Может, объяснишь?       — Тебе мало того, что вчера было? Хочешь повторить?       Микаса вздрагивает. Дыхание обрывается, в груди печёт, словно он со всей силы ногой въехал. Понимает: специально бьёт по больному. По-другому просто не умеет. Но проще от этого не становится.       — Это жестоко.       — Прости, говорю как есть.       — Дело только в этом? — тихо спрашивает она, ища в его глазах хоть что-нибудь, кроме застывшего льда. — Это была случайность, мы будем осторожны.       Леви надменно вскидывает подбородок, смотрит исподлобья. Так, как всегда смотрел, когда дистанцию очерчивал. Когда давал понять, кто тут главный, а кто должен молчать и слушаться беспрекословно.       — Это всё, о чём ты можешь думать? На самом деле, Микаса? Это единственное, что тебя волнует: как осторожно мы трахаться будем?       Он успевает перехватить её руку в миллиметре от щеки. Сжимает ладонь крепче, почти перекрыв кровоток, взглядом жжёт так сильно, что кажется — кожа тлеет. Приподнимает бровь, цедит насмешливо:       — Неужели угадал?       — Пусти. — Она дёргается, пытаясь вырваться, но Леви ловит вторую руку, встряхивает. Между ними только стол, небольшой, круглый. И пропасть, неизвестно когда выросшая.       — Если это так, забудь. Меня, конечно, многие отбросом считают, но с сёстрами я не сплю.       — Вот ты чего боишься, значит? — Микаса резко выдёргивает руки, потирает запястья. — Что я твою репутацию испорчу? Что в великого капитана Леви кто-то пальцем тыкать будет?       — Хуйню не неси, — огрызается он. — Ты понимаешь, что я имею в виду.       — Понимаю. — Злость подбрасывает с кресла, заставляет шаг сделать и над креслом нависнуть, о подлокотники опираясь. Клокочет в груди, застилая рассудок кровавым маревом. — Понимаю, что ещё несколько дней назад ты прекрасно эту сестру трахал. И никакие моральные принципы тебя не терзали. Что, неприятно грязным себя чувствовать? Не хочешь уборкой заняться? Может, порошок принести?!       — А знаешь, неси! — Леви отталкивает её, поднимаясь. — Неси, заодно себя помоешь, перед тем как к Йегеру вернуться!       — Ты можешь хотя бы сейчас не вспоминать Эрена?! Или только и можешь, что сравнивать себя с ним?       — Я никогда себя с ним не сравнивал!       — Зря! — выплёвывает Микаса. Надо бы остановиться, но её уже не остановить, и слова, что в прежде даже в голову бы не пришли, неотвратимо слетают с губ: — Он честный! Открытый! Чуткий! Он любит меня несмотря ни на что! И даже если бы я вдруг стала его сестрой, всё равно бы любил! Не отказывался бы! А ты только о себе думаешь! О том, что другие скажут! Тебе никогда не стать таким, как Эрен! Ты даже мизинца его не стоишь!       Леви распахивает глаза: зрачки превращаются в дрожащие точки. Судорожно сглатывает, тянет обжигающе морозно:       — Тогда тебе повезло, что он не твой брат.       Схватив пиджак, он стремительно выходит из номера, оставив дверь на распашку. Микаса тяжело опирается о спинку кресла, часто дышит, низко склонив голову. Постепенно приходит в себя, тихо закрывает дверь и сползает по ней на пол. Что на неё только что нашло? Что нашло на них обоих? Ведь оба говорили не то, что думают, это как день ясно. Прижав ладони к вискам, Микаса жмурится, с силой прикусывая щёку. Надо найти Леви и просто обнять. Он ведь понимает, что оба не правы.       Микаса выскакивает на улицу и оглядывается, разочарованно вздыхая — Леви уже нигде не видно. Бежит на конюшню — хотя бы лошади на месте, значит, просто ушёл куда-то в город. Этот район Митраса Микаса знает плохо. Понятия не имеет, куда Леви мог отправиться, поэтому идёт наугад, всматриваясь в прохожих поверх чужих голов.       — Микаса Аккерман, если я не ошибаюсь? — насмешливо тянет кто-то за спиной. Микаса резко оборачивается, на ходу сбрасывая руку и выкручивая её за спину незнакомцу. Недоверчиво щурится, узнавая. Нехотя отпускает, одновременно делая шаг назад.       — Кенни Аккерман, — отвечает сухо.       — Как-то много совпадений в последнее время, — задумчиво говорит Кенни, потирая заросший щетиной подбородок. — Сперва племянничек заглянул, теперь вот ты… — Его взгляд вдруг становится острым, до боли знакомым — у Леви такой не раз видела. — Скажи, как звали твоего отца?       — Какое вам дело? — ощетинивается Микаса, с досадой думая, что нож оставила в гостинице.       — Только не говори, что Калев! — восхищается чему-то Кенни, заставляя против воли нервничать сильнее. — Потерянная сестричка Леви, да? Он поэтому ко мне примчался? Хотел убедиться, распахивать ли объятия для приобретённой родни? Породниться с самим капитаном Леви… Теперь продвижение по службе обеспечено, правда, племяшка?       Он хватает её за щёку и с силой треплет. Раздражённо сбросив его руку, Микаса смотрит холодно, с вызовом. Но вдруг вспоминает, неожиданно смягчается:       — Леви говорил, наш дедушка ещё жив.       — Мягкое женское сердце, — усмехается Кенни. — Хочешь увидеть старика? Могу устроить. Только… не боишься, что братик на это скажет?       Микаса не сразу понимает, о каком брате речь идёт. Надо привыкать, наверное.       — Не боюсь, — отрезает, скрещивая руки под грудью. — Я хочу с ним познакомиться.       — Тогда пойдём. — Кенни делает приглашающий жест, показывая на ближайший экипаж, стоящий рядом. — Ехать недалеко.       Микаса оглядывается: гостиница ещё виднеется в конце улицы. Оставить Леви записку? Предупредить, куда поехала?       — Не волнуйся, я ему сообщу, где ты. Разве можно пропустить счастливое воссоединение семейства?       От дома отделяется серая тень, кивает, когда Кенни что-то быстро шепчет на ухо, и растворяется в темноте подворотни. Глубоко вздохнув, Микаса садится в экипаж, сдвигается, освобождая место рядом.       — Мне очень интересно: как вы обо всём узнали? Кто вообще узнал первым?       — Неважно. — Отвернувшись, Микаса смотрит на реку, вдоль которой они едут, и пытается представить реакцию Леви.       — И правда неважно, — покладисто соглашается Кенни. — Главное, что теперь мы вместе. — Он добавляет в голос сентиментальные нотки и демонстративно утирает несуществующую слезу: — Возрождение клана Аккерман! Не думал, что доживу до такого!       Микаса морщится: от показной драмы хочется сплюнуть. Кенни Аккермана почти не знает, пара встреч, во время которых он пытался убить Леви, не в счёт. Пусть теперь между ними нет открытой вражды, Леви его ненавидит, этого достаточно, чтобы разделять его чувства.       — Жаль, я не застал момент, когда Леви узнал, что он Аккерман, — игнорируя её молчание, продолжает Кенни, мечтательно закатывая глаза. — Он так ненавидел свою кровь, а оказалось, она чище, чем у большинства аристократов Парадиза. Только Райсы, пожалуй, могут с ней по чистоте сравниться, хотя-я… Если вспомнить происхождение нашей королевы, я бы не был в этом так уверен.       Чистая кровь. Микаса горько усмехается про себя, внешне оставаясь невозмутимой. Неужели где-то существуют люди, придающие этому значение? Какая разница, что течёт в твоих венах? Теперь она знает: разница есть, и она огромна, как расстояние между будущим до и после того, как всё стало известно.       Экипаж сворачивает на узкую улицу, окружённую густой зеленью цветущих акаций. Запах кружит голову, слишком приторный и тяжелый. Ажурные кованые ворота распахиваются сразу — видно, охрана узнала Кенни. Впереди, в конце длинной подъездной аллеи, распахнул крылья особняк из серого камня. Тяжелый, громоздкий осколок прошлого величия. Невольно вспоминается замок, в котором расположен Разведкорпус. Микаса понимает — они построены в одно время, и когда-то один был надёжной крепостью, а второй — гордым напоминанием о безграничной власти и том, что Аккерманы преклоняют колени только перед королём. Теперь и тот, и этот медленно дряхлеют, рассыпаясь от времени.       — Нравится? — насмешливо спрашивает Кенни, спрыгивая на землю и протягивая руку. Микаса не замечает её, выходя из экипажа. — Мне тоже не нравится. Дерьмо полное, а не дом.       Навстречу бежит слуга. Узнав Кенни, кланяется и почтительно говорит:       — Господин Аккерман в саду. Я вас провожу.       Сердце против воли начинает биться быстрее, руки леденеют. Микаса не хотела быть здесь, не успела подумать, зачем вообще приехала и что будет говорить. Сейчас ей отчаянно не хватает Леви и его молчаливой поддержки. Простого присутствия было бы достаточно, чтобы успокоить нервы.       Обогнув дом, они идут по присыпанной белым гравием дорожке. Сад, раскинувшийся перед Микасой, поразил бы, если бы она смотрела. Но глаза упираются в спину Кенни, пока мозг лихорадочно ищет оправдания тому, что она согласилась приехать. Звук льющейся воды привлекает внимание. Впереди большой круглый фонтан с изящными танцовщицами в центре. А рядом сидит старик в инвалидном кресле. Укутанный в плед несмотря на жару, он подслеповато щурится, наблюдая за резвящимися в воде рыбками.       — Прости, что без предупреждения.       Голос Кенни звучит неожиданно тепло. Микаса удивлённо смотрит, не веря, что этот человек вообще способен издавать такие звуки. Старик поднимает глаза и скрипит:       — Приехал и ладно.       Микаса невольно улыбается про себя — это так похоже на Леви! Непрошенное тепло согревает внутри. Сделав шаг в сторону, Микаса выходит из-за спины Кенни и жадно смотрит, ища и находя сходство. Разрез глаз, тонкие седые брови, такой же подбородок…       — Это кто? Девку свою привёл? Тебе моё благословение не нужно. Но раз решил жениться, я рад.       — Отец, — тихо говорит Кенни, опускаясь на одно колено, — это дочь Калева.       Микаса жадно ловит эмоции на морщинистом лице. Дрожь охватывает тело, робость заставляет язык прилипнуть к нёбу.       — Калева? — неверяще говорит старик, присматриваясь к Микасе. — А ну подойди.       На негнущихся ногах она послушно подходит и тоже опускается на колени, оказываясь вровень с его лицом. Неожиданно сильные пальцы вцепляются в подбородок, поворачивают лицо. Запах старости забивает ноздри.       — Почему ты решил, что это его дочь? — спрашивает старик, продолжая рассматривать Микасу.       — Ты и сам видишь, что я прав, — хмыкает Кенни. — Она похожа на него.       — Твоя мать не из Парадиза?       — Нет. Она родилась на Хизуру. — Микаса с удивлением слышит свой дрожащий голос. От волнения перехватывает дыхание, сердце молотит о грудную клетку.       — Сколько… Сколько тебе лет? — Его голос тоже дрожит, и эта дрожь отдаётся новой волной тепла. Микаса вдруг успокаивается. Улыбается слабо.       — Восемнадцать.       — Дочка Калева, — задумчиво, сам себе говорит старик. — Я Кармин. Кармин Аккерман. А ты?..       — Микаса. — Она улыбается шире. — Микаса Аккерман.       Сердце трепещет, становясь больше, заполняя грудную клетку. Микаса смотрит, смотрит, смотрит, захлёбываясь в неожиданной нежности. Что бы ни сделал Кармин в прошлом, перед ней он не виноват. Возможно даже, если бы не прогнал Калева, она никогда бы не родилась.       — Ты очень красивая, — говорит Кармин, кладя ладонь на щёку. Микаса заворожено смотрит, как его серые глаза наливаются слезами. Кенни приглушённо кашляет, напоминая о себе.       — Это ещё не все новости, отец.       — Что ещё? Ты же не вытащишь Калева из рукава? — фыркает Кармин, отпуская Микасу.       — Нет, — фыркает Кенни в ответ. — Наберись терпения.       — Ты уже меня осчастливил. И в чём подвох? — Кармин смотрит хитро, сцепляет пальцы на коленях. — Денег мало?       — Их никогда не бывает много, сам знаешь. Но тут подвоха нет. Я сам только сегодня узнал, что Микаса дочь Калева.       — Я распоряжусь, чтобы тебя внесли в завещание, — повернувшись к Микасе, говорит Кармин.       — Я не задержусь здесь, — доносится знакомый голос. Слуга вылетает из-за угла, едва удерживаясь на ногах, а за ним появляется Леви. Бросает быстрый взгляд на Микасу, переводит его на Кенни и сжимает кулаки. Стремительно подходит и, не останавливаясь, резко бьёт в скулу. Хватает Микасу за руку и коротко цедит:       — Пойдём отсюда.       — Объяснитесь! — властно останавливает Кармин. Кенни потирает скулу и ухмыляется, явно наслаждаясь происходящим.       — Это вторая новость, отец. Присмотрись.       Леви продолжает тянуть Микасу, но она не двигается с места. Смотрит умоляюще. Когда он узнал, куда именно потащил её Кенни, подумал, убьёт эту мразь. Но сейчас смотрит в её умоляющие глаза и не может разобраться в собственных чувствах. Разочарование и злость мешаются с тошнотой. Рот наполняется желчью. Леви сплёвывает под ноги Кенни и вскидывает подбородок.       — Кушель? — неверяще произносит Кармин. — Кенни, это сын Кушель?       — Это ублюдок, который выжил вопреки твоему желанию, — бросает Леви, наконец поворачиваясь к нему. — Счастливых объятий не будет, прости.       — Это Леви, — говорит Кенни, насмешливо улыбаясь. — Ещё один Аккерман.       Лицо Кармина сморщивается, плечи начинают мелко дрожать, по щекам текут крупные слёзы. Леви смотри недоверчиво, склонив голову набок. Сводит брови на переносице, ищет злость. Ищет отчаянно, но не может найти. Там только усталость и жалость, непривычная, тоскливая. Он смотрит на Кенни, потом на Микасу и снова на Кармина и пытается не задохнуться от нахлынувшего, нового чувства, которому нет названия. Всю жизнь считал себя одиночкой, а выходит, у него есть… семья? Леви не может собраться, его словно расшвыряло по полю после взрыва.       — Спасибо, — шепчет Кармин, сияя улыбкой. — Спасибо, Кенни.       Имя отрезвляет. Острый взгляд на Кенни, и Леви ледяной водой окатывает: трущобы, борьба за выживание. За каждый, сука, день, что выцарапывать приходилось. Ненужный, брошенный, одинокий. Как собака, что после смерти хозяев подыхает под крыльцом. У него всё могло быть. Всё было, только не давал никто! Была возможность жить нормально. Здесь жить.       Глаза заливает кровавым маревом, грудь поднимается часто-часто, желваки прокатываются по кожей. Кенни предупреждающе смотрит: не сейчас. И Микаса, почувствовав, кладёт руку на плечо, сжимает предупреждающе.       — Где вы остановились? — спрашивает Кармин. — Хотя неважно. Теперь это ваш дом, и никаких возражений. Ночевать здесь будете.       Слуга, появившийся из ниоткуда, слушает распоряжения об ужине и увозит Кармина в дом. Двое других ждут, чтобы показать комнаты и сходить за вещами в гостиницу. Всё это время Леви стоит, не двигаясь. Заставляет себя дышать, а не ядом плеваться. Уговаривает себя, что прошлое не изменить, и смысла вспоминать его нет. Но перед глазами мёртвое лицо матери. Перед глазами спина Кенни, что уходит, бросая одного. Перед глазами жизнь, которой он лишился. По какой причине?..       — Спрашивай, — небрежно бросает Кенни. Внешне расслабленный, обманчиво спокойный. Но Леви знает его достаточно хорошо, чтобы понять — больше внезапно ударить не позволит. И как бы ни хотелось его раскатать, в землю вбить, не станет о него руки марать. Хватит.       — Даже если у тебя не было причин, мне плевать, — отвечает холодно. Удивил. Кенни брови вверх поднимает, насмешливая улыбка сползает с лица.       — Леви, — тихо говорит Микаса. — Может, пойдём уже?       Он выдыхает, ведёт плечами, застарелую злость сбрасывая. Никуда не денется ни она, ни обида. Детская, она всю жизнь в нём жила, и сейчас кусает до крови. До блядской Аккерманской крови.       — Зачем ты вообще с ним поехала? — шепчет он горько, поворачиваясь к ней. — Зачем тебе это нужно было?       — Какая теперь разница? — она слабо улыбается, берёт его за руку, большим пальцем гладит костяшки. — Мы здесь. И он теперь про нас знает. Разве это плохо?       — Плохо? — заторможено повторяет он, глядя на их руки. — Не знаю. Ты хочешь остаться?       — Хочу. — Микаса твёрдо кивает, и он досадливо морщится. Понимает — сам хочет, только гордость осадком нерастворимым на дне души плещется. Пусть дед не знал о его существовании, пусть не искал, не надеялся. Но он жил! Все эти годы жил как придётся. Принципами своими оброс, понятиями о том, что хорошо, а что плохо. Сам себя воспитал, а теперь что получается? Радоваться должен, что к такой семье принадлежит? От счастья прыгать? Делать вид, что благодарен, если от большого пирога кусок достанется? Да хуй им всем, Аккерманам сраным, пусть подавятся. Ради Микасы только останется, лишь ради неё.       — Хорошо, — он выдыхает, опускает руку. — Только до завтра.       — Спасибо. — Она сияет так ярко, что глазам больно. Сука, что же этот взгляд с ним делает? В тряпку превращает без особых усилий. Леви качает головой в такт своим мыслям, смиряясь, что Микаса давно стала единственным оружием, способным его убить. Вздыхает, на Кенни взгляд поднимает и застывает от шока и какого-то безумного веселья на его лице.       — Только не говори, что это правда, — тянет Кенни, глядя то на него, то на Микасу. — Не говори, что вы тоже… Твою мать, Леви! Бля-ядь…       Он ерошит волосы на затылке, ухмыляется. А потом начинает хохотать. Микаса хмурится, не понимая, Леви зло цыкает.       — Что ж за сука-судьба над нашим кланом колдует?! А отец, небось, уже о правнуках мечтает, что род продолжат. Твою мать, Леви, от кого не ожидал, так от тебя! Думал, ты на баб вообще не смотришь!       — Пойдём, — сухо бросает Леви Микасе. Обходит хохочущего Кенни, но тот ловит за локоть и смотрит неожиданно серьёзно:        — Не говорите ему. Этот удар он точно не переживёт.       Выдернув руку, Леви кивает. Да и что тут говорить, если больше нет ничего.