Глубоко под кожей

                    Утренняя ссора пробирается под кожу, колет ледяными иглами. Равнодушно глядя на бархатный балдахин над головой, Леви тяжело вздыхает. Роскошь не восхищает, кажется гнилой и дряхлой. Когда у тебя из ценного только пара фарфоровых чашек да собственная жизнь, наверное, надо чувствовать счастье от внезапно свалившегося богатства. Но внутри пусто. И слова Микасы промораживают нутро до костного мозга. Прикрыв глаза ладонью, Леви тяжело дышит, вспоминая всё, что наговорил ей, всё, что сказала в ответ она. Хотел ударить больней, получил в ответ. Не стоит забывать, что она тоже сильнейшая. И ранить может с той же садистской лёгкостью.       Она рядом, совсем близко, за стенкой, а ему без неё уже плохо. Отвратительно. Без вариантов и без причин. Она нужна ему — приятная слабость, которую себе позволил. Как оказалось, позволил зря. Никуда их проблемы не делись, только приросли новыми, и сейчас Леви кажется, что эта тяжесть — его предел. Ещё немного, и он переломится пополам. Леви дико устал быть сильным. Каждый день что-то решать. Куда-то идти. Двигаться, двигаться, потому что если остановишься, мыслей станет слишком много, они погребут под собой и потащат в петлю.       Он хочет, чтобы всё снова стало просто. Без лишних эмоций и чувств, серо, но привычно. Быть новым, живым быть надоело. Хочется превратиться в камень, только он давно покрылся глубокими трещинами. Повернувшись на бок, Леви думает о том, чего они с Микасой вчера лишились. Не просто надежды на будущее — что-то уничтожено безвозвратно, что-то светлое, настоящее. Может, даже правильное. Никогда не задумываясь прежде о детях, Леви и сейчас заставляет забыть. Пытается заставить, но не может.       Это было их общее решение, пусть и принятое по отдельности. И винить тут тоже некого, и ведь правильно поступили. А всё равно внутри дёргает, и ничего с этой болью не сделать. Ночью, обнимая её, Леви слушал сдавленное дыхание, и прижимал крепче, зная, что ничего не может изменить. Утром только хуже стало. Сейчас он знает — всегда может стать ещё хуже. Этот дом, как насмешка, плевок в душу, и он здесь чужой. Никогда своим не станет.       Тихо скрипит дверь, но Леви не надо оборачиваться, чтобы понять, кто зашёл. Шелестит ткань, непривычно, приятно. Проминается матрас, когда Микаса садится рядом. Горячая ладонь ложится на плечо, и хочется сжать в ответ и уткнуться лбом в её колени.       — Даже не посмотришь, во что меня одели? — спрашивает Микаса тихо, с грустной насмешкой.       — Что бы на тебе ни было надето, уверен, тебе идёт, — глухо отвечает Леви, по капле отогреваясь в тепле, исходящем от её тела.       — Тебе настолько плевать, как я выгляжу?       — Мне настолько не плевать на это, что я воздержусь смотреть. Поражай других, меня уже бессмысленно.       — Потому что ты больше не хочешь на меня смотреть?       — Потому что мне на тебя смотреть больно.       — Леви, — шепчет Микаса, склоняясь к нему, проходясь тёплым дыханием по шее. Почти касается губами, а у него кожа мурашками покрывается, резко, болезненно приятно.       — Чего ты ещё от меня хочешь? — спрашивает он обречённо. Плотно смыкает веки, когда её волосы мажут по щеке. — Мы остались здесь, потому что ты так хотела. Хочешь надевать их одежду и слушать семейные истории — твоё право. Только скажи, — не выдержав, он поворачивается на спину и смотрит прямо в глаза, — чего ты от меня хочешь? Чтобы я улыбался внезапно обретённому деду? Или благодарил Кенни за то, что бросил в Подземном городе?       Тёмно-синий шёлк ей очень идёт — это первая мысль, когда взгляд, против воли, соскальзывает к груди, к тугому лифу, крест-накрест перехваченному широкой лентой. Плечи прячутся под короткими рукавами, но декольте низкое, и ключицы манят коснуться, сначала кончиками пальцев, потом губами. Целовать её, постепенно обнажая. Плавить в своих руках, пока не сойдёт с ума от желания.       Эти мысли проносятся стремительно, жаркие, жадные. Леви снова поднимает глаза, кривит губы, замечая слёзы.       — Прекращай, — говорит раздражённо, стирая те, что уже скатились на щёки.       — Если тебе так плохо здесь, давай уйдём, — шепчет Микаса.       — Мне везде плохо, — качает он головой. Из этих стен можно выйти, только те, что внутри заперли, никуда не исчезнут.       — Мне тоже. — Она прикрывает глаза, трётся щекой о ладонь. — Может, уедем куда-нибудь? Чтобы нас никто не знал. Хочешь, на Хизуру уедем?       — Отличное предложение, — иронично замечает он. — Тряхнём стариной, да? Или думаешь, если вернёмся туда, где всё началось, проще станет?       — Я не хочу, чтобы всё заканчивалось. Я тебя люблю.       — Разлюбишь, — спокойно говорит Леви. И остановиться не может, нежно скулу поглаживая. — И я тоже.       — Что «ты»? — жадно спрашивает она. Леви вспоминает — ни разу вслух о своих чувствах не говорил. А теперь уже поздно.       — Ты знаешь что, — говорит он, закатывая глаза. Очень по-взрослому, да. Но кажется, что если сказать вслух, у него не останется никакой защиты против неё.       — Трус, — грустно хмыкает Микаса. — Кто бы мог подумать.       — Я обычный человек. И никогда не просил считать богом.       Они молчат. Вздохнув, Леви убирает руку, садится и невольно едва ли не нос к носу с ней сталкивается. Взгляд мечется по лицу, падает на губы, а сердце уже бьётся быстрее, и собственные губы покалывает.       — Ты не бог, — шепчет Микаса, и его губы сами собой размыкаются. Дыхание оседает на них, глаза обречённо закрываются. Совсем немного, чуть меньше миллиметра, и ладонь уже дрожит, опускаясь на талию и притягивая к себе…       — Эй, я же просил держать себя в руках!       Кенни входит без стука, заставляя резко отпрянуть друг от друга. Микаса смущённо опускает глаза, Леви, наоборот, раздражённо закатывает.       — У меня бы тоже сперма в голову била при виде такой горячей девочки, — издевательски улыбается Кенни, подходя к кровати. — Но ты хоть немного член в штанах придержи, я вообще-то пришёл сказать, что ужин уже готов. Отец ждёт.       Микаса поднимается, расправляет складки на длинном, в пол, платье. Согнув ногу в колене, Леви прикрывает ладонью глаза, пытаясь отыскать силы на то, чтобы пережить этот вечер. И много других вечеров, которые несомненно будут.       — Тебе очень идёт, — говорит Кенни Микасе, пока Леви надевает сброшенные у кровати сапоги. — Шкафы тут ломятся от одежды, уверен, ты много чего можешь подобрать.       — Мне ничего не надо, — отвечает Микаса, прямо встречая его взгляд. — Я бы и это не надела, если бы Кармин не попросил.       — Гордая, да? — Кенни косится на Леви. — Или он научил?       — У меня своя голова на плечах есть, — холодно парирует Микаса, снова переключая внимание на себя. Леви ей за это благодарен, хотя руки чешутся разбить Кенни лицо. Получится или нет — результат неважен. Просто необходимо выплеснуть скопившиеся эмоции единственным доступным способом.       — Кстати, Леви, очень может быть, что тебя на этой кровати зачали, — подмигивает Кенни. — Так что, если решите повторить семейную традицию и заделать коротышку-Аккермана…       — Леви! — Микаса едва успевает его перехватить за плечи. Зло выдохнув, Леви сбрасывает её руку и молча выходит из комнаты.       — Надо же, какой ты, оказывается, чувствительный, — насмешливо тянет Кенни, выходя следом.       — Заткнитесь уже, — бросает Микаса, догоняя Леви. Хочется взять его за руку и увести отсюда. Решение остаться уже не кажется хорошим и правильным.       — Сзади вид тоже очень даже ничего! — Кенни тихо свистит. — Жаль, что у меня другие семейные ценности, а то я бы тоже не устоял.       Зубы смыкаются с такой силой, что Леви чувствует, как трещит челюсть. Он заставляет себя идти дальше, стать глухим и немым, чтобы не ответить.       Двери перед ними распахиваются, огромный стол притягивает внимание. Хрустальная люстра свешивается с потолка, но сейчас она не горит, только свечи в тяжелых шандалах отражаются в хрустальных каплях. Кармин сидит во главе, с улыбкой смотрит, и от этой улыбки совсем хуево становится. Леви не может найти сочувствия, как и радости, и большинства других эмоций. Только кивает сухо, устраиваясь по левую руку. По правую садится Кенни, Микаса — рядом, напротив Леви.       Приглушённый свет делает кожу бархатной. Чтобы не любоваться, недостаточно будет выколоть себе глаза — её образ под веками давно выжжен.       — Вы оба служите в Разведкорпусе, — говорит Кармин, когда приносят первые блюда. — Почему вы решили пойти туда?       Леви не видит смысла отвечать. Пока Микаса рассказывает про Эрена и его желание победить титанов, думает — что скажет Кармин, если узнает, что Микаса тоже титан? Хочется вывалить это на него, и приправить правдой об их отношениях. Ядовитая злоба туманит рассудок, и сейчас, окружённый теми же вещами, что окружали его родителей, Леви не видит ничего ужасного в своих чувствах к Микасе. Как там сказал Кенни: семейная традиция?       То ли нервы окончательно сдали и ушли в отгул, то ли вино слишком крепкое, выдержанное — Леви пьёт его, как воду, не замечая вкуса. И всё чаще на Микасу смотрит. На робкую улыбку, на наклон головы. На то, какой аппетитной выглядит её грудь, выступающая над шелковым лифом. Так много всего произошло за какие-то несколько дней, что сейчас Леви словно в пустоту провалился, блаженную и свободную от мыслей, предрассудков и собственных барьеров.       — У такой красивой девушки, наверное, от поклонников отбоя нет, — говорит Кармин, хитро улыбаясь.       Нож звонко звякает о фарфор. Леви пересекается взглядом с Микасой, чувствует, как напрягся Кенни. Вот он, способ отомстить всем и сразу, и приходится прикусить щёку, чтобы не выплюнуть всю правду, которая совсем недавно из светлого и чистого в грязь превратилась.       — Поклонники есть, — отвечает Микаса уклончиво, делая глоток вина. — Один очень настойчивый.       — Вот как? — Кармину явно хочется больше узнать. Леви осушает свой бокал, кивает слуге за спиной, чтобы наполнили снова. Ему тоже интересно, что она скажет. И про кого. Непрошенная ревность просыпается с новой силой, в голове вспыхивают утренние слова.       — Да. Но я не знаю, любит он меня или нет.       — Из молчунов? Или из робких?       — Скорее, из гордых и упрямых. — Микаса остро смотрит на Леви, он равнодушно приподнимает бровь. В голове шумит, и кажется, что идея с вином была не самой плохой, потому что ему по-настоящему хорошо сейчас. И кажется, что никого нет вокруг, только её глаза напротив.       — Тогда надо его подтолкнуть к признанию. — Кармин умилённо закатывает глаза. — Помню, когда я за твоей бабушкой ухаживал, тоже ничего не говорил. Мне казалось, чем больше равнодушия, тем я интересней.       — Очень на него похоже, — фыркает Микаса. Кенни вздыхает и смотрит на Леви со знакомой раздражающей насмешкой.       — А ты сама как? Любишь его? Сейчас молодёжь не такая, как раньше. Раньше, бывало, до свадьбы и за руку не всегда подержаться получалось…       — Да, сейчас всё иначе, — тихо говорит Микаса и, смутившись под откровенно весёлым взглядом Леви, опускает глаза в тарелку. Его так и подмывает спросить ещё. Что-то щекочет в груди, сладкое.       — Значит, за руки вы уже держались? — подливает Кенни масла в огонь. — Или, может… — он делает вид, что задумался, потом нарочито широко распахивает глаза, — только не говори, что позволила себя целовать!       — Мне девятнадцать, — холодно напоминает Микаса. — И мы служим в Разведкорпусе, где каждый день может стать последним. Так что, позволила. И не только целовать.       — Надо же, — задумчиво тянет Кенни, глядя на Леви. — Наверное он уникальный мужчина.       — Лучший, — отрезает Микаса и решительно отправляет в рот кусочек мяса.       Спасибо старику: видя, что Леви не участвует в разговоре, он не пытается его как-то вовлечь. Но взгляд на себе Леви чувствует постоянно. Задумчивый и тоскливый. Возможно, он бы даже понял Кармина, если бы попытался. Но Леви не хочет пытаться и давать хоть малейший шанс. Завтра же уйдёт и не обернётся. Жил без этого дерьма, и дальше жить будет.       — Я уже распорядился о внесении вас в завещание, — небрежно говорит Кармин перед десертом. Под ложечкой тоскливо сосёт. В груди становится тяжело и муторно от его следующих слов: — Завтра будет официальное представление к королевскому двору. Надеюсь, вы не против, что я решил так быстро. Но у меня не так много времени осталось. Хочется, чтобы все знали, что род Аккерманов по-прежнему силён. Ещё и прирос такими выдающимися воинами.       — Какая честь, — тянет Леви холодно. — Только не жди, что мы по дворцам разъезжать будем.       — Я всё понимаю. — Кажется, Кармин рад просто тому факту, что Леви хоть слово сказал. — У вас служба. Достаточно того, что все будут знать, кто вы.       — Нас и без расшаркиваний перед знатью знают.       — Но не знают, что вы брат и сестра. Уверен, после такого заявления друзей у вас прибавится. От связей лучше не отказываться, кто знает, когда пригодятся. Придёт время жениться, может, вашим детям когда-нибудь помогут. Не всю жизнь же вам в корпусе служить. И раз у Микасы уже есть кто-то на примете, ты, может, тоже…       — Как видишь, до сих пор не женат, — отрезает Леви. — И в ближайшее время не собираюсь.       — Моя школа, — хмыкает Кенни. — Отец тоже ждёт, что я женюсь. А я всё никак.       — Таким как ты лучше не размножаться, — цедит Леви, осушая очередной бокал.       — О тебе мог бы сказать то же самое, племянничек, но ты и сам отлично справляешься с тем, чтобы не оставлять потомства.       В глазах Микасы плещется океан боли. Извинившись, она выходит из-за стола и стремительно покидает комнату.       — Мы чем-то её расстроили? — удивляется Кармин. Леви молчит, душит тяжелую ярость. Ничем он помочь не может, почему тогда так больно?       — Думаю, она просто устала. День был насыщенный, — успокаивает Кенни.       — Я, пожалуй, тоже пойду. — Леви поднимается, опираясь пальцами о стол. Его ведёт, шум в ушах становится громче, голова как чугуном налита. Надо срочно на воздух, проветриться и протрезветь.       — Леви, — Кармин окликает, когда Леви уже стоит в дверях. — Спасибо. За то, что остался.       Не оборачиваясь, Леви стоит несколько секунд, обдумывая ответ. Но потом просто молча кивает и выходит.       В саду оглушительно стрекочут сверчки, прохладный ветер остужает разгорячённое лицо. Леви запрокидывает голову, глядя на звёзды, и обречённо вздыхает. Как знали по чему бить, по тому больному, что теперь на всю жизнь пятном легло. Он знает, что Микаса хочет побыть одна. Просто чувствует это, может, потому что сам хочет того же. Может, потому что знает, что если будет рядом, то ничего не сможет с собой сделать, поддастся слабости. Той, что сейчас ни ему, ни ей не нужна.       Сад большой, и Леви успевает обойти его по кругу, чувствуя, как ясность постепенно возвращается в голову. Его до сих пор немного штормит, но той душной тяжести уже нет, скорее, приятная лёгкость. Он подходит к дому, когда видит Микасу.       Её плечи мелко подрагивают, волосы упали на лицо, выражение не разглядеть, но Леви знает — плачет. «Иди куда шёл», — молит внутренний голос, и Леви послушно проходит мимо. До угла, за поворот, когда тишину взрывает приглушённый всхлип. — Да что б тебя! — разворачивается на пятках, стремительно подходит, вздыхает. Кладёт руку на плечо и бросает тихое: — Пойдём.       Она поднимает залитое слезами лицо и так доверчиво вкладывает ладонь, что сердце сжимается до крохотной точки. Не размыкая рук, они идут по тихому дому, мимо приглушённых голосов в гостиной, по широкой лестнице и коридору, увешанному портретами. Леви открывает дверь, пропускает Микасу и цыкает, замечая, что здесь нет замка.       Микаса стоит посреди комнаты, обняв себя за плечи. Наверняка замёрзла, а у него нет ничего, чтобы её согреть. Кроме самого себя и огня внутри. Глубоко вздохнув, Леви останавливается за её спиной и мягко обвивает руками, укладывая подбородок на плечо. Микаса расслабляется с тихим выдохом. Накрывает его ладони своими, мелко-мелко дрожит.       — Мы с этим справимся, — вопреки всему говорит твёрдо, уверенно. — Со всем справимся.       — Знаю, — шепчет он на ухо.       — И если ты думаешь, что я от тебя отстану, не надейся. Этого не будет.       — Я бы не был в этом так уверен. — Леви говорит то, что необходимо, но собственные слова горчат на кончике языка.       — Значит, между нами больше ничего не будет? — обречённо спрашивает она. Против воли Леви обнимает сильнее, словно надо отпустить прямо сейчас. И не может ничего сказать, хотя должен.       — Леви, — зовёт Микаса, но он прижимается виском к её щеке, прикрывает глаза и дышит, дышит глубоко, медленно. — Не отпускай меня.       Как будто он может… Отпустить в новую жизнь, а не держать при себе эгоистично, позволяя лишь смотреть со стороны. Губы касаются скулы, обманчиво-ласково. Микаса откидывает голову на его плечо, и Леви тут же приникает к шее влажными, короткими поцелуями, выпивая её запах, собирая губами вкус. Сердце колотится быстро-быстро, оглушительно громко. Широко раскрытые ладони скользят по затянутой в шёлк талии, поднимаются к груди, сжимают.       — Ты меня рассудка лишаешь, — шепчет прерывисто, обхватывая губами ключицу, ведя по ней языком. Останавливается, мягко толкается носом под подбородком. — Нам нужно остановиться, Микаса.       — Почему? — она поворачивается в кольце его рук, жадно смотрит, опускает ладони на щёки. Леви задыхается от жара, исходящего от неё. Дышит часто, смотрит с отчаяньем. Почему она до сих пор не понимает, как много для него значит?..       — Я в порядке, — говорит Микаса, кладя его ладонь на свой живот. — Титан, помнишь?       — Это всё равно неправильно, — прерывисто, ломко говорит он, а руки, вопреки всему, сами на талию возвращаются.       — Поцелуй меня, — просит Микаса и сама к губам тянется. Поцелуй глубокий, отчаянный, от него голова сразу кругом, и никакого вина не нужно. Леви толкает её к кровати, не отрываясь от губ. Ведёт ладонями по спине, расстёгивая крохотные крючки. Тянет платье с плеч, обхватывает губами сосок, но убирает её руки, когда Микаса начинает расстёгивать его рубашку.       Она лежит перед ним, на кровати разметалась, дрожит, но уже не от холода. Сбросив сапоги, Леви садится на колени между её широко разведённых ног, прикрывает глаза и целует колено. Ведёт губами по внутренней стороне бедра, плавно повторяя их путь руками. Микаса ахает приглушённо, когда его язык касается клитора и начинает выписывать круги, нежно, почти невесомо. Язык то становится мягким, то острым, стремительно порхая, отыскивая нужный ритм. Микаса приподнимает бёдра, путается в его волосах, оттягивая, прижимая к себе. Почти беззвучно стонет, давится выдохами.       От каждого звука, что она издаёт, внутри всё сжимается. Леви почти больно, так сильно он её хочет. Медленно, но верно он подводит её к пику, едва касаясь зубами, кусает напряжённые сухожилия бёдер, зализывает, снова возвращаясь к клитору. И накрывает промежность широким языком, когда она, наконец, застывает, начинает коротко дрожать, глуша рвущиеся стоны в ладони. Он нежно целует её живот, падает на кровать, тяжело дыша. Закрывает лицо ладонями. И вздрагивает, когда она касается его штанов, накрывая напряженный член.       — Ты… — шепчет сдавленно.       — Замолчи, — обрывает Микаса, быстро расправляясь с ремнём и стаскивая штаны. Леви приподнимает бёдра, помогая ей, смотрит сквозь пальцы и с силой тянет воздух сквозь сомкнутые зубы, когда её губы касаются головки. Микаса облизывает его медленно, каждый миллиметр. Обводит выступающие вены, вбирает в рот, влажно причмокивая. Его дугой выгибает на каждое движение, по позвоночнику гуляют обжигающие волны, в паху горит. Он бездумно перебирает её волосы, беззвучно умоляет двигаться быстрее, вскидывает бёдра навстречу влажному рту. Чувствует, как поджимаются яйца, предупреждающе тянет Микасу за волосы, но она заглатывает до основания, и его рвёт на куски с каждым спазмом. Он тихо шипит, когда она аккуратно облизывает член. После вытягивается вдоль его тела, шепчет с шальной улыбкой:       — Разве это неправильно?       Леви лениво поворачивает голову, обводит кончиками пальцев контур её губ и тихо говорит:       — Я уже не понимаю, что правильно, а что нет.