Глубоко под кожей

                    Судя по ощущениям, солнце встало совсем недавно: сквозь плотно задёрнутые шторы не проникает ни один луч, но комната окрасилась в мягкий тёмно-синий цвет. Леви лежит на боку и не хочет открывать глаза, пытаясь удержать ускользающее тепло и что-то нежное, увиденное во сне. Дыхание Микасы шевелит волосы на лбу, их руки переплетены, ноги скрещены под одеялом. Леви не хочет возвращаться в реальность, хотя она здесь, никуда не уходила. Беззвучно вздохнув, он отпускает Микасу и тихо встаёт. Собирает разбросанную по полу одежду, принимает душ и выходит из спальни, в последний раз оглянувшись.       В коридоре светло, все шторы на высоких окнах раздёрнуты, и с портретов смотрит множество лиц, неразличимо похожих друг на друга. И на Леви. Ни на одном портрете нет схожести с Микасой, это почему-то успокаивает. Леви почти доходит до конца, собираясь спускаться, когда замечает последний портрет. Небольшой, он висит в темной нише, словно кто-то хотел скрыть с глаз, но рука не поднялась окончательно убрать.       В горле становится тесно — мама такая же, как он её помнил. Глубокие серые глаза, тёмные волосы и бесконечно печальный взгляд. Рядом — сердце обрывается — смутно похожий мужчина. Хотя нет, парень ещё, совсем молодой. Стоит за её спиной, одна рука на спинке кресла, вторая сжимает руку мамы. А слева от них молодой Кенни. Художник был либо слишком талантлив, либо очень хотел польстить — Леви не сразу узнаёт в этом улыбчивом парне привычного и знакомого до последней подлости убийцу.       Картина вызывает слишком много чувств для обычного рисунка. Им тесно в груди, и Леви машинально трёт её, надеясь, что этот плотный ком рассосётся сам собой.       — Она написана незадолго до того, как всё случилось, — говорит Кенни, бесшумно подошедший сзади. Леви морщится — не расслышал. В этом доме не чувствует себя в безопасности настолько, чтобы расслабиться. Нет, этот дом просто погружает его в ступор снова и снова, вызывая оцепенение.       — Они не выглядят счастливыми, — замечает Леви. Это очевидно, но детское желание услышать больше, поговорить о родителях, затмевает доводы рассудка, что кричит бежать отсюда как можно скорее.       — Думаю, они не были счастливы ни одного дня, когда поняли, что любят друг друга. — В голосе Кенни непривычная грусть и обнажённая откровенность. Леви удивлённо косится на него, но Кенни не сводит глаз с портрета. Может, вспоминает себя прежнего. Может, воскрешает свои ошибки, погребённые под толщей лет, но так до сих пор и не истлевшие. — Они же понимали, что их любовь невозможна. И всё равно позволили её.       Леви молчит. Смотрит на отца, мать — оба чуть старше Микасы. А может, им столько же, сколько ей сейчас. Думает — они росли вместе с рождения. У него и Микасы всё не так, и нет смысла проводить параллель там, где прямые уже пересеклись.       — Я мог вернуть тебя сюда. — Кенни снова удивляет. Теперь Леви смотрит прямо, не отрываясь. — Мог, но не хотел снова разбивать ему сердце. Ты не видел его тогда. После побега Кушель и ухода Калева… Он был раздавлен и только пришёл в себя, когда я тебя нашёл. Твоё возвращение убило бы его.       Леви не может этого понять. Возможно, оттого, что у него никогда не было отца и не было ни к кому сыновней привязанности. Разве что к Кенни поначалу, но в этом Леви никогда ему не признается.       — Я не отдам её ему, — тихо говорит Леви, возвращая глаза к портрету. — Хочет признавать — пусть признаёт кого-то одного. Ему я её не отдам.       — Поздно. Он от своего не отступится.       — Плевать. Хочешь, чтобы мы молчали, уговори. Либо я, либо Микаса. Нет никаких причин говорить всем, что мы брат и сестра.       — Ты хочешь добровольно отказаться от всего этого? — Кенни обводит коридор рукой.       — Разве это когда-нибудь мне принадлежало? — холодно спрашивает Леви.       — Ты можешь уйти из Разведкорпуса.       — Я смотрю, ты с удовольствием сидишь тут.       — Я — другое.       — Разве?       Наверное, впервые в жизни Кенни смотрит без насмешки, серьёзно. Это длится не больше мгновения, пока непривычно серьёзный взгляд сменяется привычной иронией.       — Ты правда так хочешь защитить эту девчонку? Она хороша, не спорю, но разве стоит громкого имени, денег и почёта?       Она стоит всего, но Леви этого не скажет. Хотя Кенни и так уже всё понял, слишком красноречиво молчит.       — Мне нужно слышать её решение, чтобы поговорить с отцом.       — Не будет никакого решения. Если ты не поговоришь, поговорю я.       — Поговоришь о чём?       Леви беззвучно цыкает — почему в этом доме все подкрадываются к нему, как к слепому и глухому коту?! Кресло беззвучно катится по ковру, Кармин подъезжает ближе, мягко смотрит на Леви. Не нужна ему его мягкость. И жалость не нужна, и вина. Вчера на части рвало, сегодня Леви слишком собран, чтобы показывать слабость.       — Мы не хотим, чтобы наше родство стало известно всему Парадизу, — спокойно отвечает он. — Если ты так хочешь заявить о пополнении в клане — дело твоё. Выбери кого-то одного. Всё равно кого.       — Вы оба мои внуки, я не стану никого обделять.       — Нам от тебя ничего не нужно.       — Отец, ты можешь оставить обоих в завещании, но Леви прав: к чему королевскому двору такие потрясения? Это вообще можно оставить в тайне.       — Аккерманы — не воры, чтобы тайком забирать своё, — отрезает Кармин. Леви вдруг весело фыркает и переглядывается с Кенни. Серьёзно, не воры? У Леви в памяти много сундуков их общего прошлого. Где, конечно, воровством и не пахнет.       Скрипит дверь, Кармин оборачивается, смотрит на Микасу, выходящую в коридор. Хмурится.       — Я вроде не выжил из ума, — говорит недовольно, отыскивая взглядом слугу, стоящего в нескольких шагах. — И просил отвести Микасе зелёную спальню.       — Так и было, я разместил госпожу Микасу там.       — Вы поменялись комнатами? — Кармин поворачивается к Леви. Отчаянный взгляд Кенни буквально кричит молчать, и Леви молчит. Зато Микаса не собирается:       — Нет.       Недоумевающий взгляд пробегает от одного к другому, меняясь, перетекая в пораженный, а после — в ледяной. Сухо кивнув, Кармин бросает:       — Спускай меня. Жду всех внизу.       Пока слуга увозит кресло к лифту, Кенни прикрывает глаза рукой и бормочет ругательства. Не удержавшись, смотрит на обоих, низко рычит:       — Мать твою, вы что, не могли потерпеть и потрахаться потом?! Какого хуя, Леви? Я что, о многом просил?!       — Иди нахуй, — равнодушно огрызается Леви, переплетая пальцы Микасы, когда она первой протягивает руку. Этот дом определённо заслуживает таких, как он и она. Здесь всё ощущается искривлённым, уродливым до такой степени, что, если присмотреться, начинаешь видеть правильность. Она в том, чтобы держать руку Микасы, чтобы быть рядом. Может, где-то там, за стенами, их снова догонит настоящее, но здесь и сейчас они вместе.       Холодом в гостиной можно остудить весь Парадиз. Кенни сидит в кресле напротив Кармина, Микаса стоит рядом с подпирающим незажженный камин Леви. Все молчат.       — Это правда? — голос Кармина трещит и ломается. На старика жалко смотреть — он весь съежился в своём кресле, с силой сжимает веки, не хочет смотреть ни на Леви, ни на Микасу.       — Смотря что ты хочешь узнать, — спокойно отвечает Леви. Он хочет, чтобы Кармин произнёс это вслух. Садистски так хочет, чтобы самостоятельно отнял у себя надежду, как когда-то отнял её у его родителей.       — Ты знаешь о чём я, — скрипит Кармин. Кенни предупреждающе смотрит на Леви, но тот и бровью не ведёт. Скрестив руки на груди, смотрит безжалостно и открыто.       — Нет, просвети.       Леви больше не позволит застать себя врасплох, не этим людям. Переживания, прошлое, родня — пустое всё, на самом деле. С чего взял, что общая кровь может помешать любить, когда Микаса и без этого знания была слишком на него похожа? Наивно считал, что может от неё отказаться. Нет, не может. Пытался ведь уже, без толку. Надоело быть одиноким, раздавленным и несчастным. Они приняли друг друга такими, какие есть, и пусть весь мир катится в пропасть.       — Вы… — Кармин выталкивает слова через силу, отнимая руку от лица. — Вы спите вместе?       — Семейная традиция, — иронично выплёвывает Леви.       Лицо Кармина багровеет, но он быстро берёт себя в руки. Кажется — вот-вот встанет во весь рост. Леви словно в прошлое вышвыривает, в котором его ещё на свете не было. Чёртово дежавю.       — Я лишу вас наследства, — сипит Кармин.       — Что-то ещё? — скучающе тянет Леви, приподнимая бровь.       — Я… вы не можете быть вместе.       — Забыли тебя спросить.       — Но вы же знаете! — он не кричит, не угрожает — тихо молит: — Вы же знаете, что это против природы. Знаете, какие могут быть последствия. Знаете, в конце концов, что так нельзя!       — Охуительно верные слова. — Леви прикрывает глаза ладонью, трёт виски. Цокает приглушённо, качая головой. Чувствует движение воздуха рядом — Микаса пошевелилась. Чувствует её взгляд, отвечает своим — ровным. — Только знаешь, срать я хотел на твою кровь. И на свою тоже. И на её.       — Ты как с дедом разговариваешь! — голос Кармина вдруг обретает силу.       — Как умею. — Леви плавно отделяется от камина, подходит к креслу, смотрит прямо в глаза. — Откажешься от нас — переживём. Это тебе больше нужно, чем нам. Или принимай как есть, других не будет. Это не временно, это навсегда.       В тишине медленные хлопки Кенни звенят, отражаясь от стен эхом. Он смотрит с искренним восхищением, не пытается даже его скрыть.       — Если что, ты знаешь, где нас искать. Нам надо возвращаться в замок.       Обернувшись, Леви качает головой Микасе, вместе они поднимаются в спальню, собирают оставшиеся вещи. Микаса вдруг тянет его за рукав, заставляя остановиться посреди комнаты, и смотрит, не зная, что сказать. Просто смотрит. Леви тянет её за затылок, наклоняя к себе, нежно целует, вместо всех слов, что мог бы сказать.       — Ты не передумаешь? — шепчет она в его губы.       — Сделай так, чтобы не передумал, — отвечает он, горячо дыша. Снова целует, отпускает нехотя. В себе не сомневается, но как можно утверждать, что точно знаешь чужую душу? Леви, вот, не знает. Сколько бы о любви ни говорила, не может поверить окончательно. Возможно, потому что все люди, которых близко подпускал, всегда бросают, без вариантов. И сколько бы он себе не повторял, что часть потерь — случайность, а остальное — закономерность, недоверие не проходит. Он наполовину из него состоит, остальное — любовь к Микасе.       Они всё ещё стоят слишком близко, когда заходит Кенни. Вздыхает обречённо, качает головой.       — Ты меня удивил, Леви.       Подхватив с кресла саквояж с вещами, Леви спрашивает:       — Чем?       — Если бы тогда эти слова сказал Калев…       — Тогда тебя удивил бы он. Дальше что?       — Отец не такой тиран, как тебе кажется.       — Мне никак не кажется, мне на самом деле насрать. Пойдём, Микаса.       — Он вас так просто не отпустит. — Они останавливаются в дверях, переглядываются. Кенни тихо смеётся: — Я имею в виду, не думайте, что он так просто отстанет. Или забудет про идею рассказать о вас всем.       — Пусть делает что хочет, — говорит Леви, в глубине души понимая, что Кенни прав: передышка временная. И если они хотят, чтобы правда не ударила по ним реакцией друзей, надо извернуться, но найти выход.       — Мы поженимся, — спокойно говорит Микаса. — Пусть представляет нас, как внука и его жену.       — Не вариант, все знают, что ты Аккерман.       — Тогда пусть представляют, как внучку и её мужа, — пожимает Микаса плечами.       — Леви больше Аккерман, чем ты.       — В таком случае я должен порадоваться за свою чистейшую кровь. Она, выходит, почище, чем у Кармина будет, да? — Леви тянет Микасу за руку, но она вдруг упирается. Смотрит на Кенни, хмурясь.       — Что ты мог бы нам предложить? Я ведь могу быть просто дальней родственницей, так бывает. Ваш род давно потерялся и размылся на Парадизе.       — Наш род, милая, — поправляет Кенни.       — Мы поженимся, — тяжело вздыхает Леви. — А он пусть выкручивается как хочет.       Из сложного к простому, слишком быстрый переход. Однозначно неправильный, уж точно отдающий общим помешательством. Так Леви думает, спускаясь в холл и едва не врезаясь в выкатившегося Кармина.       — Я бы хотел с тобой поговорить.       — Не сейчас, мы спешим.       — Сейчас, — с нажимом говорит Кармин. Добавляет: — Пожалуйста.       Леви послушно проходит в кабинет, оставляя Микасу с Кенни, прикрывает за собой двери. Слишком много разговоров для одного утра, когда они даже позавтракать не успели. Не то, чтобы он хочет есть, но чай бы не помешал. Словно в ответ на мысли — чай уже накрыт. Кармин кивает на кресло, подкатывается к столу. С интересом смотрит, как Леви наливает чай и берёт кружку. Устало вздыхает, сведя пальцы домиком.       — Я кажусь тебе монстром.       — Нет, — отвечает Леви и понимает — искренне не считает. Чтобы кого-то ненавидеть, надо что-то к нему чувствовать. Может, будь он лет на десять моложе, или в то время, когда попал в Разведкорпус… Тогда моча в голову часто била, мог бы сорваться. Сейчас большинство поступков того времени вызывают либо улыбку, либо желание хлопнуть себя по лбу.       — Когда я узнал о том, что Кушель и Калев… Что они… — слова даются тяжело, через силу, и Леви не желает быть священником на исповеди. Ему не нужно чужое раскаяние или вина. Если хоронить все скелеты, то вместе со шкафом, не открывая. Но Кармин, начав, уже не может остановиться. — Я столько надежд на них возлагал. Тебе не понять. Дочь-красавица, могла бы выйти за одного из Райсов. Сын, младший, должен был сделать военную карьеру. А тут эта связь. Это был скандал, который уничтожил бы нас.       — Он и так вас всех уничтожил, — замечает Леви, глядя в окно. Там колышутся ветки акаций, на ровно постриженных кустах розовеют какие-то цветы. Там всё чисто, аккуратно, вылизано. Приторно.       — Я же говорил: тебе не понять! Я потерял их обоих, а потом и старшего сына, Кенни. Он замкнулся, стал чаще уходить из дома, а потом и вовсе пропал. Я думал, что сойду с ума в этих пустых стенах.       — Печально это слышать, — сухо говорит Леви. — Но я не умею сочувствовать. Прости.       — Зато ты умеешь любить, — веско говорит Кармин. Леви вздрагивает. — Вашей вины в том, что вы полюбили друг друга нет. И нет причин сравнивать вас с Калевом и Кушель. Вы совсем другие, и я понадеялся… Слишком рано понадеялся, что смогу исправить те ошибки. Смогу сделать так, чтобы у вас была другая жизнь.       — Та, что ты приготовил другим людям. Не нам. Мы, как видишь, и сами отлично справляемся.       — Наш род проклят, — шепчет Кармин, низко опустив голову.       — У тебя есть Кенни, отыгрывайся на нём. Мне нет дела до Аккерманов. И не надо этих разговоров о крови и её чистоте. Мы добровольно от детей отказались.       Леви осекается. Свежая, ещё не закрывшаяся рана пронзает острой болью. За всеми потрясениями это как-то забылось, а теперь опять дышать сложно. Но Леви дышит, заставляет себя, медленно и спокойно. Перед глазами всё дрожит, размывается, и нужно несколько секунд, чтобы взять себя в руки. А потом Леви к Кармину поворачивается и замечает слёзы, блестящие в его глазах.       — Что? — спрашивает с вызовом, ощетинившись. Но Кармин молчит. Только с неожиданной мягкостью накрывает его ладонь, лежащую на колене, и осторожно поглаживает. Леви тупо смотрит на их руки, глотая комок, перекрывший воздух. Это не Микаса, у которой своей боли, схожей и не схожей одновременно, слишком много. Не Ханджи, что будет молча сидеть рядом, всё без слов понимая. По сути чужой человек, по факту — родной. Что он чувствовал, когда принимал такое решение? Когда решал судьбу сразу троих людей?       Комок не проходит. Разросшись, он опускается к груди, давит, стискивая сердце. Леви часто дышит, до крови прикусив щеку, уводит взгляд на ковёр, но перед глазами снова плывёт, яркие цветы смешиваются в одно цветное пятно.       — Мой мальчик, — шепчет Кармин, и стержень внутри в очередной раз с оглушительным треском ломается. В этой интонации так много от мамы, что он просто не может сдержаться. Со стуком ставит чашку на стол, облокачивается свободной рукой и прячет лицо в ладони. Дрожит, чувствуя ласковое поглаживание по спине. Сдерживает сухие рыдания с такой силой, что горло болит. — Мой бедный маленький мальчик.       Неловко после смотреть ему в глаза. Неловко до противных мурашек по коже. Но Кармин смотрит с доброй улыбкой, и этого достаточно, чтобы взять себя в руки.       — Я не прошу меня простить, — говорит он тихо. — Просто попробуй понять.       — Попробую, — хрипло отвечает Леви.       Когда он выходит, лошади уже осёдланы, Микаса тревожно расхаживает перед ними. Заметив Леви, облегчённо выдыхает, взлетает в седло.       — Вы же знаете, что это ещё не конец, — говорит Кенни, глядя на Леви сверху вниз. Не ответив, Леви трогает коня, уезжая и не оглядываясь. Этот дом забрал у него слишком много. Но может, что-то всё-таки дал взамен.       — Что сказал Кармин? — спрашивает Микаса, когда они возвращаются на оживлённую городскую улицу.       — Я потом расскажу, — отвечает Леви. Ему нужно побыть одному. Хотя бы в тишине, в собственных мыслях. Большую часть дороги они проделывают в молчании. Леви чувствует — она постоянно на него смотрит. Наконец они останавливаются на опушке перед лесом, ведущим к замку. Леви спешивается, привязывает лошадь и отходит к ближайшему дереву, чьи корни прячутся в густых папоротниках. Садится, прислоняясь спиной к стволу, вытягивает одну ногу и обречённо выдыхает. Микаса рядом, близко-близко, но молчит, боясь заговорить. Он смотрит на неё, замечая страх, и вдруг резко тянет на себя, глубоко целуя, пробираясь языком в рот, с силой надавливая на подбородок. Поначалу она отвечает, но потом упирается в плечи, отстраняясь.       — Подожди. Что случилось? Что сказал Кармин?       Но Леви снова тянется к её губам, целуя с возрастающей жадностью.       — Просто будь со мной, — шепчет, удерживая её взгляд. — Всегда будь со мной, хорошо?       Она кивает и на новый поцелуй отвечает также влажно и горячо. Позволяет уложить себя на спину. Его руки в лихорадочной спешке избавляют её и себя от одежды. Единственная потребность — чувствовать её, знать, что она не исчезнет. И он глушит свое недоверие в её стонах, обещая себе, что всё наладится. Что всё, наконец, станет правильно.