Глубоко под кожей

                    Микаса обиделась. Ни слова упрёка, но сама поза, каждое движение, взгляд — сплошной упрёк, и ничего с этим не поделать. Леви думает, что в молчании гораздо больше слов. Что лучше бы она кричала. Но Микаса молчит, поджимает губы, наказывая за общее решение. Злиться на неё глупо, Леви понимает, что сам виноват. И не понимает одновременно. Первое утро в браке, и ничего хорошего в нём нет. Они молча спускаются в зал, оба мрачные настолько, что ни у кого не хватает смелости заговорить. Микаса расправляется с кашей так яростно, словно та грозила ей смертью. Леви молча цедит чай. Доев, Микаса уходит, оставляя его одного под прицелом нескольких пар глаз. Хочется рявкнуть на них, чтобы не глазели. Но Леви считает чаинки в кружке, прежде чем допить: кусок в горло не лезет.       Собирается дождь. Заходит с тучами, пропитывая воздух влагой. Задрав голову, Леви стоит под козырьком конюшни, впервые за долгое время не имея ни малейшего понятия чем себя занять. Ожидание неизбежного, смутного и оттого ещё более тревожного заставляет нервы вспыхивать и дрожать. Танигути сидит в тюрьме в Митрасе, Ханджи занята расшифровкой его записей, марлийцы притихли — казалось бы, бери да радуйся. Не выходит.       Надо привыкать к переменам, ставшим постоянными в привычно одинокой жизни. Но Леви до сих пор не может поставить в голове два слова в один ряд: жена и Микаса. И если к мысли, что Микаса теперь постоянно рядом, привыкнуть несложно, то «жена» отдаёт чем-то ненастоящим. Впрочем, как и «сестра» — слово, к Микасе вообще не применимое.       Первые капли срываются с неба, дождь начинается словно нехотя, срываясь вниз и пятная пыльную землю. За спиной тихо ржёт лошадь, почуяв приближение прохлады. Леви оборачивается, тяжело вздыхает: дожили, приходится прятаться ото всех на конюшне. А почему прятаться? В чём его вина? Йегер спровоцировал, Микаса вступилась, выходит, он буквально вынудил её выйти замуж, не дав как следует обо всём подумать?.. Холод проходится по позвоночнику, Леви стискивает зубы. Это правда. Она не была готова, скорее всего никогда не смогла бы принять его предложение жить, как пожилые супруги, у которых за спиной сорок лет брака. Он потребовал слишком много от юной девушки, только начавшей жить по-взрослому. Не имел права, но эгоистично заставляет соблюдать то, что сам назвал не условием и не ультиматумом.       Но от секса рождаются дети. Определённо рождаются, а у Аккерманов, по ходу, что кровь, что сперма слишком уникальные. Отправиться в квартал повитух и попробовать найти что-то, предотвращающее зачатие? Есть ведь наверняка не один способ, иначе шлюхи бы в очереди выстраивались, чтобы плод скинуть. Но насколько можно доверять таким вещам? Леви хочет быть уверен на сто процентов, а не полагаться на удачу. Положился уже, хватит.       Хотя не задумывался о последствиях тогда, и мысли не промелькнуло. В случившемся только его вина, а пострадала Микаса. И сейчас страдает.       Что делать дальше, непонятно. О тихой семейной жизни Леви никогда не мечтал, не представлял даже, как оно может быть. Люди живут вместе, но как они это делают? Не только же из постели не вылезают, брак скорее следствие этой самой постели, не цель. Какого хрена они вообще вляпались в это дерьмо?.. Микаса Аккерман — его жена. Жена. Кожу морозит.       Дождь не спешит разгоняться, когда Леви принимает решение, седлает лошадь и выводит во двор. Глупо, наверное, но надо выстраивать то, что отношениями в нормальном мире называется. Начинать с банального, постепенно переходя к сложному.       В лесу сыро, пахнет терпко, с веток капает. Лошадь недовольно фыркает, пробираясь между деревьев, пока Леви внимательно смотрит под ноги, пытаясь отыскать хоть что-то, отдалённо напоминающее его цель. Смешно, никогда бы не подумал, что будет так себя вести, но иначе Микаса так и будет угрюмо молчать или пытаться его соблазнить. Пытаться. Леви фыркает — его соблазнять не надо, но ему не столько секс от неё нужен, сколько возможность просто быть рядом. Лежать рядом, за руку держать… Блядь, он стал романтиком, не иначе.       Глупо, но сердце стучит слишком сильно, когда Леви возвращается в замок и пытается представить реакцию Микасы. Но в комнате пусто, пойманный по дороге Спрингер говорит, что Микаса уехала куда-то с Армином. Разочарование мешается с тревогой и злостью: ну куда её опять понесло?!                     Микаса злится тихо, на всё подряд, и новобранцы разбегаются, стоит только увидеть её. Какой может быть жизнь с Эреном, представляла не раз. Мечтала: разберутся с титанами и будут жить вдвоём где-нибудь в Шиганшине. Может, Эрен пойдёт по стопам отца, а она устроится куда-нибудь в школу. Семья будет крепкой, счастливой. И дети обязательно будут. Двое. Микаса мечтала об этом редко, украдкой, стыдясь собственных мыслей, пряча глаза, словно Эрен прочтёт и засмеёт. Со временем стало не до мечтаний, будущее размылось, стало неясным настолько, что один день пережить бы, да рассвет увидеть.       С Леви всё было неясно, и будущее опять дрожало зыбким маревом, когда не за что зацепиться, нет ниточки, за которую можно потянуть, притянуть его к себе. Характер у него тяжелый и неподъёмный, но и у неё не лучше. Микаса вспыхивает, как спичка, Леви полыхает, внешне оставаясь ледяным. Оба одинаково упрямы. И одинаково дороги друг другу, в этом как раз ни малейшего сомнения.       — Прячешься от Леви?       Армин находит её у дровника, где Микаса с остервенением машет топором. Выпрямляется, смахивает пот и сухо кивает: нет смысла отпираться.       — Вы ведёте себя странно для молодожёнов. — Армин слабо краснеет, произнося последнее слово.       — Как Эрен? Он вчера рано ушёл.       — А как ты думаешь? — тяжело вздыхает Армин. — У него к тебе искренние чувства.       — Хоть ты не упрекай, — горько кривит губы Микаса. — Представляю, как это выглядит со стороны, поверь. Эрен — моя семья, я люблю его, но как брата. А Леви…       — Твой единокровный брат, — глухо говорит Армин, пристально глядя на Микасу. Топор падает с глухим стуком, но Микаса не замечает. Беззвучно шевелит губами, пытаясь произнести хоть слово.       — Это было несложно. — Армин задирает голову вверх, рассматривает наползающие тучи. — Опыты Танигути, то, что он хотел заполучить вас обоих, реакция Леви на записи из лаборатории и, наконец, то, какими несчастными вы оба стали после…       — Уже все знают, да? — наконец Микаса находит в себе силы заговорить. То, от чего так наивно пытались бежать, настигло прямо здесь, в безопасности замковых стен. Какой тогда был смысл в их свадьбе?       — Нет, только я. И, как я понимаю, Ханджи.       Ноги отказываются держать. Микаса с размаху садится на колоду, бессмысленно смотрит перед собой. Об этом говорил Леви, когда пытался отстраниться? О стыде, который приходит вне зависимости от того, есть твоя вина, или нет. О чувстве, будто ты вывалялся в грязи, и никак её не смыть: в глазах других всё равно останешься грязным.       — Ужасно звучит, правда? — она пытается улыбнуться, но одеревеневшие губы не слушаются. — Выйти замуж за родного брата.       — Вы не знали. — Армин опускается на колено, чтобы быть с ней вровень. Заглядывает в глаза. — В этом нет ничего ужасного. Хотя… звучит дико, согласен.       — Лучше бы я осталась с Эреном, — шепчет Микаса горько. — Он хотя бы брат названный, не по крови.       — Глупая, — мягко фыркает Армин. — Какая разница, кто тебе брат, а кто нет, когда главное: кого именно ты любишь. Разве тут есть сомнения? Разве Леви заставлял тебя выходить за него?       — Нет… Конечно нет! — невозможно допустить мысль, что кто-то видит её жертвой, которую вынудили на брак. — Просто всё вышло слишком быстро. Но я согласилась бы в любом случае.       — Тогда прекращай создавать проблему там, где её можно избежать.       — Когда ты стал таким умным? Это моя обязанность: защищать вас.       — Теперь есть тот, кто защитит тебя. И знаешь, я рад, что всё так.       Защитит. Микаса вспоминает, как часто Леви её именно что защищал. Как приятно чувствовать себя под этой защитой, позволить быть слабой, хоть немного. Как приятно знать, что его слабым видит только она. Обида кажется глупой и надуманной: Леви не раз говорил, просил даже быть рядом. Просто рядом, разве этого мало? Для Леви это слишком много, почему она поняла только сейчас? Почему только давит, давит, не думая о том, что лучше для него? От стыда вспыхивают уши и шея: Микаса никогда не была эгоисткой, ставя чужое выше собственного. Это Леви сделал её такой. Леви и её чувства к нему.       — Поедешь со мной в город? — спрашивает она, поднимаясь.       — Зачем? — Армин встаёт следом, на землю падают первые капли.       — Хочу купить ему какой-нибудь подарок. Не знаю, глупо звучит, конечно, но…       — Не глупо. Разве это не логично: сделать приятное близкому человеку?       Какая вещь может сделать Леви приятно, Микаса не знает. Привыкла, что удовольствие ему можно доставить иначе и при этом не тратить деньги. Сама мысль о подарке согревает — Микаса никогда никому ничего не дарила. Неужели это делает настолько счастливым: простое предвкушение чужой реакции?..       Они выезжают из замка под накрапывающий дождь, пряча лица под капюшонами. Вокруг всё слишком мирно и спокойно, расслабленно даже. Непривычно. Словно все неприятности на самом деле остались позади, можно просто жить, как обычные люди.       — Что принято дарить мужчине? — бормочет Микаса, когда они въезжают в торговый квартал. Улицы опустели, никому нет охоты мокнуть под дождём, но разве погода может остановить разведчиков, привыкших, в случае необходимости, под проливным дождём сражаться или разбивать стоянку?       — Не знаю, — пожимает плечами Армин, спешиваясь и привязывая лошадь к ближайшей коновязи.       — Что бы хотел получить ты?       Под ногами начинают хлюпать лужи, дождь усиливается. Они ныряют под ближайший козырёк, отряхивают плащи.       — Я? — Армин задумывается на мгновение. — Наверное, книги. Леви любит читать?       — Ну, книги у него есть, но я не знаю, насколько он обрадовался бы подарку.       — Тогда, может, что-то из оружия?       — Не хочу дарить что-то, связанное со смертью.       — Одежда?       — Глупо. Ты ещё скажи: нижнее бельё.       — Почему нет. Можно сказать, одним подарком двух зайцев убьёшь: и ему приятное сделаешь, и себе.       — Да ну тебя! — Микаса ярко вспыхивает, представляя, как дарит Леви трусы и предлагает их снять.       — Еда?       — Он же не Саша.       — Микроскоп?       — И не Ханджи.       Армин перечисляет всё, что может увидеть за завесой дождя в витринах лавок. Наконец сдаётся, тяжело вздыхает:       — Кто бы знал, что делать подарки так сложно?       Микаса согласно кивает, готовая отказаться от идеи. Что можно подарить человеку, который привык довольствоваться малым? В памяти всплывает поместье Аккерманов. Раз Леви с лёгкостью отказался от той роскоши, что его порадует? Доставит настоящее удовольствие? Чай? Как-то банально. Средства для мытья? Смешно даже.       — Стой! — она вдруг хватает Армина за локоть, горящими глазами смотрит на витрину. — Придумала!       На полпути к замку дождь прекращается. От земли парит, плащи высыхают. Солнце медленно садится в лес, окрашивая башни замка в багряный. Запоздало Микаса понимает, что не предупредила Леви об отъезде. Неправильно, он наверняка волнуется. Нетерпение подстёгивает, она уже представляет, как недовольное выражение его лица сменится удивлением, а потом, может, радостью. Ей очень хочется его порадовать.       Сердце останавливается, когда Микаса открывает дверь в комнату, их комнату, и замирает, переставая дышать. Леви спит в кресле, откинув голову на спинку. Последние лучи заходящего солнца путаются в его ресницах и упавшей на лоб чёлке. А на столе в какой-то банке стоит букет лесных колокольчиков. Это он для неё собрал? Восторг распирает грудную клетку изнутри, хочется вдохнуть, но не получается. На носочках Микаса подходит к цветам, всё ещё не веря, касается голубых головок и счастливо улыбается, глядя на Леви. Осторожно опускается перед креслом и кладёт голову ему на колени.       Леви вздрагивает, моментально просыпаясь, но сразу откидывается обратно в кресле. Запускает пальцы в её волосы, сонно перебирая не до конца просохшие пряди.       — Где ты была?       — В городе. — От неторопливой ласки Микаса прикрывает глаза. Хочется потереться о колени щекой, но она не шевелится, боясь спугнуть хрупкий момент нежданной близости.       — Зачем? — взглянув на него, Микаса видит — опять закрыл глаза. Не злится?       — Прости, надо было предупредить. — Она нехотя выпрямляется и, смутившись, достаёт из кармана небольшой свёрток. — Это тебе.       Леви смотрит недоверчиво. Осторожно разворачивает коричневую бумагу, сводит тонкие брови вместе.       — Это?.. — потёртое матовое серебро тускло светится. На крепкой, простой цепочке качаются круглые часы в неброской оправе.       — Часы, — улыбается Микаса. — Нравится?       В его взгляде она не может прочитать ничего. Может, виною тени, заползшие в комнату, может, Леви на самом деле всё равно, но, когда Микаса собирается извиниться и забрать часы, он вдруг выдыхает и ломко говорит:       — Спасибо.       — Так тебе нравится? — она не может перестать улыбаться. Не думая, кладёт руки на его бёдра, хочет привстать на коленях и коснуться губ, когда пальцы нащупывают что-то в кармане. Леви недоуменно хмурится, достаёт свёрток в серой ткани, пытается вспомнить, откуда он здесь.       — Браун подарила вчера, — вспоминает запоздало. Фыркает, открывая. Часы. Тоже серебряные, но новые, с гравировкой крыльев на крышке. Красивые.       Взгляд Микасы тяжелеет. Скачет от одних часов к другим.       — Твои мне нравятся больше, — говорит Леви, небрежно бросая вторые на стол. — Правда.       — О чём она вообще думает, делая такие подарки? — цедит Микаса, поднимаясь. — Пойду объясню, что подобное поведение недопустимо.       — Подожди. — Леви успевает поймать её за руку, тянет на себя. Микаса падает на его колени, упрямо качает головой, отводя глаза. Аккуратно убрав пряди от её уха, Леви шепчет на выдохе: — Не ревнуй. Не к чему.       — Я не ревную, — бормочет она упрямо, игнорируя мурашки, разбежавшиеся по коже. Вздыхает. — Постараюсь, но это сложно. Ты… — поворачивается к нему, — ты чувствуешь то же самое к Эрену?       Леви едва заметно морщится, нехотя кивает. И вдруг обнимает обеими руками, укладывая её голову на своём плече.       — Ты рядом, остальное неважно.       Микаса молчит. Слушает, как ровно бьётся его сердце. Чувствует, как дыхание шевелит волосы на макушке. Хочется стать маленькой, уместиться в его руках полностью, зарыться в него, как в кокон, и никогда не выходить наружу.       — Давай уедем, — предлагает внезапно. — Куда-нибудь далеко, чтобы никто не нашёл.       — Нет, — отвечает Леви, задевая губами висок. — Нам некуда бежать, сама знаешь. Не от себя.       — Мне хорошо с тобой, — задумчиво продолжает Микаса, сплетая их пальцы, рассматривая их, лежащие на её колене. — И вместе с тем больно. Думаешь, проще не станет?       — Не знаю. — Леви обнимает крепче, словно боится, что она исчезнет в эту самую секунду. — Не хочу об этом думать.       Микаса тоже не хочет, но не может заставить голоса в голове замолчать. Они шепчут насмешливо: это всё не твоё и никогда твоим не станет. Хочется сжать виски, заткнуть уши, но голоса продолжают звучать. Любовь к Эрену тянула вперёд, заставляла двигаться. Любовь к Леви тяжелая, давит на плечи. И не стряхнуть её, не сбросить, остаётся только погружаться в вязкую темноту, позволять себе захлёбываться в ней. Это страшно. Потерять его страшно. Стать для него ненужной страшно. Уткнувшись носом в его шею, Микаса дышит через раз, задыхаясь от чувства, слишком сильного, чтобы существовать.       — Я тебя люблю, — шепчет, не в силах сдержаться.       Леви вздыхает, ведёт большим пальцем по её костяшкам.       — Почему ты никогда не говоришь ничего в ответ? — спрашивает она жалобно.       — Почему ты предаёшь так много значения словам? — отвечает он с лёгкой улыбкой в голосе. Микаса выпрямляется, думает: показалось, но он на самом деле улыбается. Печально, но улыбается.       — Мне важно это слышать.       — Микаса, — он обречённо закатывает глаза. — Я час ползал на коленях по мокрой траве и собирал цветы. Ты уверена, что тебе важна пустая фраза, а не поступки?       Микаса хмыкает, вспомнив про цветы. Смотрит на них, улыбается шире, представляя собирающего их Леви. Качает головой.       — Нет, ты прав. Спасибо.       — Наконец поблагодарила, — ворчит он, снова устраивая её голову на плече. — Вот так делай тебе подарки.       — Мне никогда не дарили цветы.       — Поверь, для меня это тоже впервые.       — Спасибо, — снова шепчет она и, не сдержавшись, целует за ухом.       — Не жди, что это станет нормой.       — Не жду.       — И что я вообще хоть раз ещё подарю тебе цветы.       — Удивлюсь, если ты сделаешь это снова.       — Надеюсь, у тебя нет на них аллергии.       — Нет.       — Хорошо.       Через три дня, когда колокольчики начинают вянуть, их сменяют крохотные полевые ромашки. Микаса никак это не комментирует, просто обнимает его со спины, встретив в коридоре.       — Эй, — приглушённо возмущается Леви, убирая её руки. — Тут людей вокруг полно.       — И что? Я не могу обнять мужа, который делает мне приятно? — шепчет она на ухо, не собираясь отстраняться.       — Не понимаю, о чём ты.       Ночью, когда Леви ложится, Микаса уже успевает задремать. И просыпается, не открывая глаз, сдерживая дыхание, когда губ касаются лепестки, плавно очерчивая контур. Нежнее подушечек его мозолистых пальцев, они пляшут по скуле, виску, касаются лба. Микаса представляет, как Леви касается её, и в носу становится щекотно, а в животе пусто: она соскучилась по нему. Но правила игры приняла без лишних споров. Придёт время, и Леви поймёт, что ошибался, а пока ей достаточно робкой, нежданной нежности, которую дарит только он. Её муж.