Мертвая комбинация

Let me break the ice Allow me to get you right Let you warm up to me Baby, I can make you feel

Тодороки Тойя выдыхал смолянистый дым из легких, распространяющийся серым облаком вокруг высокой фигуры, острые черты которой смягчались в мутной поволоке. Кацуки молча махнул ему, проходя мимо, направляясь к машине отца. Врач хмуро разглядывал бардачок, пытаясь отыскать в многообразии мелочевки необходимый пластиковый корпус. - Черт возьми, конечно, ты потерял флешку, - бубнил блондин, брезгливо ковыряясь в фантиках. – Тут же барахолка, а не отделение для хранения необходимого. Он довольно хмыкнул, когда все же обнаружил искомый предмет и спешно направился назад, предварительно поставив машину на сигнализацию. - Работать, - шутливо гаркнул Бакуго, снова поравнявшись с Тоей. - Я вызвал электриков в твой кабинет, блок питания тебе поменяем, - серьезно проговорил брюнет, напряженно разглядывая парковку. – Твой пациент оказался прав. - Почему мой пациент должен выполнять твою работу? – Бакуго проследил взгляд друга и тоже развернул голову в сторону парковки. - Будешь? – Тодороки протянул пачку сигарет, достав еще одну себе, и проигнорировал укол Кацуки. - Не, не хочу, - после нескольких секунд размышлений ответил Бакуго. – Кого высматриваешь? - Тебе там никуда не надо? Рабочий день уже закончился, домой не собираешься? – Тойя поджег сигарету, глубоко вдыхая. - У меня еще пациент, перенести пришлось, - зевая проговорил Кацуки. Тойя закатил глаза и вздрогнул, когда в следующее мгновение во внутреннем дворе клиники раздалась громкая попсовая музыка. На парковку заехала спортивная машина, дороговизна которой колола глаза на фоне общей серости ландшафта, ставшая источником шума. Тодороки обреченно взвыл и опустил голову. - Это что за твою мать, - Кацуки скорчил лицо, вглядываясь в человека, который выходил из машины. – Эй, Тойя. Высокий жилистый молодой человек с тонкими чертами лица хлопнул дверью спорткара и бросил взгляд на Тодороки. Он поправил белую рубашку, застегнул пуговицу черного удлиненного пиджака свободного кроя и направился прямиком к молодым людям. - Идет к нам, - продолжил комментировать Бакуго. – Блять, какой нормальный человек будет носить кожаные джинсы с ковбойскими ботинками в конце августа? Тойя устало выдохнул и выбросил сигарету. - Только один человек, - тихо проговорил брюнет. – Мой брат. Брови Кацуки удивленно поползи наверх, а рот расплылся в широкой ухмылке. Он посмотрел на Тойю, а затем на его брата, который становился все ближе, и не мог сдержать хохот. - Тойя, - подошедший молодой человек кивнул брюнету, а затем обратился к Кацуки. – Я Тодороки Шото, его брат. - Да, да, Гламороки, я понял, - фамильярно ответил Бакуго. - Если бы ты увидел его девушку, то вопросы об ориентации отпали б сами собой, – ответил за брата Тойя. Бакуго смог только усмехнуться, явно не ожидая услышанного, а затем отрицательно закачал головой. - Тойя, - снова обратился к брату Шото, проигнорировав смешки молодых людей, - Я привез деньги. Он достал конверт из кармана пиджака и протянул брюнету. - Спасибо и…Прости, - выдавил из себя Тойя. – Я обязательно отдам. - Не стоит, - безапелляционно ответил Шото. – Отец сказал, чтоб я все же поинтересовался на что тебе настолько неприлично большая сумма, но я не буду. Только обещай мне, что если ты влипнешь в какие-то неприятности, то скажешь мне, а не будешь пытаться выкрутиться самостоятельно. Тойя опустил глаза и раздраженно сжал кулак, слегка смяв конверт с деньгами. Кацуки молча наблюдал и внутренне проклинал себя за то, что невольно стал нежеланным участником семейного разговора. - Тебе не надо все время казаться хорошим братом, который готов протянуть руку непутевому родственнику, - огрызнулся старший Тодороки. – Я отдам тебе твои ебучие деньги, только прекрати разговаривать со мной отцовским назидательным тоном. - Я вовсе не пытаюсь…- начал Шото, но его моментально прервали. - Проваливай уже, деньги я отдам, - плюнул напоследок парень и направился к остановке. Между Шото и Кацуки повисла тишина, а затем младший Тодороки пристально посмотрел на врача. Бакуго пришлось аккумулировать всю свою выдержку, чтоб не поменяться в лице под давлением грозного взгляда. - Я знаю, что ты с ним общаешься, поэтому если что-то случится, я прошу, свяжись со мной. Я готов помочь чем угодно, у меня есть средства и связи, я вытащу его из любой неприятности, главное вовремя узнать. Пожалуйста, - угроза в глазах Шото сменилась на немую просьбу. Он достал визитку и протянул ее. - Тодороки Шото, юрист по уголовным делам, - прочитал вслух Кацуки. - Я очень хороший юрист, - с нажимом проговорил Шото. – Один из лучших в нашем городе. - Хватит, господи, - Кацуки закатил глаза. – Я думал, только у меня комплекс быть затычкой номер один в своей сфере деятельности. Я понял, за его спиной общаться не собираюсь. Сообщу только если произойдет что-то такое, что я лично не смогу исправить, - твердо сказал Бакуго. - Спасибо, - Шото впервые улыбнулся. - Не обольщайся, Гламороки. Звонка не будет, я с любым дерьмом справлюсь сам, - бросил Кацуки и махнул рукой на прощание, возвращаясь обратно на работу. - Надеюсь, - прошептал Шото, с грустью провожая взглядом блондина. Кацуки устало плюхнулся на мягкую обивку кушетки, положив локоть на деревянную ручку. Он тяжело выдохнул, пытаясь утихомирить звенящее эхо мыслей после насыщенного рабочего дня. Врач положил голову на ладонь и гипнотизировал дверь, мысленно умоляя ее не открываться ближайшее несколько минут, потому что, черт возьми, да, ему нужна минута прийти в себя. И как только он прикрыл глаза, раздался щелчок дверного замка. Бакуго со стоном выдохнул, но не стал шевелиться, наивно полагая, что сможет мимикрировать под окружающую обстановку. - Я тебя вижу, - произнес Мидория с явно нескрываемым раздражением. - Жаль, хотел притвориться подушкой, - Кацуки открыл глаза и проследил за Изуку, который резкими движениями снял плащ и повесил на крючок у входа. Молодой человек направился к кушетке, на которой сидел Бакуго, и рухнул на другом конце. Врач с интересом наблюдал за нервной жестикуляцией, наклонив голову. - К черту, - раздраженно прошептал Изуку и начал укладываться в своем привычном положении на кушетке. Он резким рывком стянул ботинки, положил голову на деревянную ручку, а ноги прямо на колени Кацуки. – Ты мешаешь, - он констатировал. - О, простите, - Бакуго ухмыльнулся, но не стал убирать чужие ноги. – Что случилось? - Подушки не разговаривают, - обиженным тоном протянул Изуку и выдохнул, прикрыв глаза ладонью. Несколько прядей темных длинных волос падали на лоб, и Бакуго хотелось убрать их, чтоб они не мешали разглядывать тонкие бледные пальцы. Блондин отвернулся, направив взгляд на стену напротив, стараясь не дразнить себя. Он неосознанно, едва ощутимо, положил руку на чужую берцовую кость. - Мне кажется, за мной следят, - наконец произнес Мидория, явно расслабившись, после ощущения тепла от Бакуго. Психотерапевт не смог удержать смешок, повернувшись. В следующую же секунду он почувствовал колкое чувство стыда, осознав, что это могут быть последствия пережитой травмы. - В чем это проявляется? – ровным голосом поинтересовался врач, положив руку уже увереннее. - Напротив моего дома стоит черный фургон. Я, конечно, понимаю, что не все фургоны предназначены для похищения людей и все в таком духе, - Изуку иронично усмехнулся. – Но этот же самый фургон я только что видел напротив клиники. Кацуки задумчиво кивнул, его пальцы начали слегка поглаживать джинсовую поверхность. - Номера записал? – спросил Бакуго и задумчиво топнул ногой. Изуку убрал ладонь от лица, внимательно вглядываясь в человека напротив. - И что? Ты даже не будешь смеяться? Называть меня сумасшедшим? – молодой человек продолжил иронизировать. - Я никогда не называл тебя сумасшедшим, тем более я никогда не смеялся над тобой, - Кацуки почувствовал, как начинает раздражаться. – Если тебя это беспокоит, то я должен относиться к этому серьезно. - Кацуки, мне страшно, - Мидория посмотрел наверх, на его глазах начала проявляться глянцевая пленка. Хрупкие поглаживания психотерапевта становились все более небрежными и размытыми, распространяясь почти по всей кости до колена. Никто из них не предавал никакого значения проявлению физического контакта, до тех пор, пока пальцы Кацуки не коснулись коленной чашечки. Изуку едва заметно вздрогнул, резко выдыхая, и приподнялся посмотреть на Бакуго. - Что тебя беспокоит? Давай проговорим вслух, - врач прикусил губу, виновато опуская руку ниже, и положил ладонь, обвивая пальцами контуры мышц, не прекращая смотреть в ответ. - Я не знаю. – парень без сил опустился, разрывая зрительный контакт. - Мне страшно, не покидают плохие предчувствия. Иногда мне кажется я – это не я, а просто насторожившаяся груда теней. Мне некомфортно быть с собой наедине, некомфортно от своих мыслей. Все кажется неправильным, не моим. – глухо шептал помрачневший Изуку. - Помнишь, я говорил про нарушение целостности личности? – спокойно начал Бакуго. – Это то, что сейчас с тобой происходит. Твое мировоззрение буквально разбилось вдребезги из-за произошедшего. Взгляды, принципы, мироощущение рассыпалось на осколки, и сейчас ты судорожно пытаешься собрать все воедино, хочешь вернуться в прошлое. Сделать так, словно ничего никогда и не происходило, но вместо этого осколки разрезают твою кожу, и ты чувствуешь боль. Психологическая травма – проявление травматического процесса, не забыл? Ты продолжаешь травмировать себя попытками вернуться к прошлому себе. Этого никогда не произойдет. - И что же мне теперь делать? - Изуку замер, обрабатывая услышанное. - Тебе кажется, что предыдущая версия тебя лучше? – спросил психотерапевт. - Очевидно, - кивнул Мидория. Кацуки покачал головой и едва заметно улыбнулся. - Когда-то давно я читал одну книгу, и автор выдвигал тезис о том, что по-настоящему человек раскрывает свой облик только перед лицом смерти. Самые подлые поступки совершаются на пороге жизни и смерти из-за страха, то же справедливо и про благородные поступки, пропитанные одной из самых выдающихся человеческих добродетелей – мужеством, которые возможны только когда ощущаешь смрад смерти. Тезис очевидный и прозрачный, обмусоленный во всех военных и исторических произведениях. Только вот мне кажется, мало кто понимает истинную сущность этого явления, для большинства – это просто красивые слова. Ты же… - Кацуки прервался, - Ты тот человек, который прошел сквозь ад. Я не знаю, стоит ли переживать такие испытания, чтоб в конечном счете на самом деле осознать, что ты из себя представляешь, но тебе выпала эта возможность, и ты воспользовался ей так, как никто другой. Знаешь, я никогда не причислял себя ни к каким конфессиям, но мне кажется, я примерно понимаю религиозное благоговение перед необъяснимым. Изуку завороженно вслушивался в непривычно мягкие интонации собеседника, когда тот делился чувствами. В следующий момент что-то внутри дрогнуло от осознания, что он чувствует то же самое. Трепет, согревающее чувство, разливающееся по конечностям, стимулируемое бурлящим кипением из глубины организма. Чувство, вызывающее слабость в ногах. Чувство, соразмерное слепой вере в божественное чудо. Молодой человек приподнялся и пододвинулся к блондину, который был полностью погружен в свои мысли. Одну ногу Изуку опустил вниз, а та, которая была ближе к Бакуго, свисала с его колена, не касаясь поверхности пола. Нахождение рядом с Кацуки отдавало природной естественностью и воспринималось настолько же очевидным, как и цветные ассоциации при слове "листва" или "солнце". Только через несколько секунд врач повернул голову и увидел, как Мидория смотрит на него. Кацуки всегда знал, что рано или поздно его уволят. Можно назвать это проявлением интуиции или объективной оценкой собственной личности, но абсолютно четкое понимание неминуемости увольнения всегда ютилось в его голове. Казалось, что однажды он не справится со своей импульсивной вспыльчивостью и перевернет стол прямо перед молоденькой пациенткой, которая окажется студенткой престижного университета из списка Форбс, пришедшей не за медицинской помощью, а за рецептом на сильнодействующие антидепрессанты, потому что в их кругах это модно. Казалось, что однажды он устроит драку с каким-нибудь придурком, который посмеет усомниться в его компетентности или безоговорочном профессионализме. Потому что у Кацуки обостренное чувство справедливости, приправленное неконтролируемыми вспышками агрессии: он никогда не допустит унижения собственного достоинства. Финал подобной ситуации в любом случае будет печален. Бакуго либо ответит обидчику, либо сделает что-то с собой. Назло. Сделает что-то с собой, а затем вылезет из могилы, чтобы не оставить камень на камне. Единственное, Кацуки казалось, что перед этим он успеет построить карьеру, сделать имя, чтоб реагировать на увольнение с пренебрежительной поверхностью. Он будет в изысканном обществе, бравируя эксцентричным характером и нарицательным именем в мире науки. Но Кацуки было достаточно чуть больше месяца, чтоб поставить на карту будущее, карьеру и нарицательное имя в науке. Месяц и он сидел напротив своего пациента, буквально ощущая чужое дыхание, не в силах отодвинуться. Мидория сглотнул и приподнял руку, медленно направляя пальцы в сторону лица Кацуки. - Итак, - попытался перевести тему Бакуго, отдергивая плотный воротничок рубашки, - Пожалуй, я возьму ручку, планшет для записей, и мы начнем. Бакуго приподнял свисающую ногу Изуку со своего колена, мягко, но довольно претенциозно впиваясь в его кожу пальцами и положил на кушетку, а затем резко вскочил и ретировался к своему рабочему столу, схватив ручку и пачку листов. Через несколько секунд он сел на кресло напротив кушетки, на которой сидел Изуку, разглядывающий кожу, горящую от прикосновений, словно руки Кацуки вырабатывали взрывоопасное горючее вещество. Его длинные черные ресницы опускались и поднимались в неспешном аллюре. Нелепо большое черное худи, копна небрежно отросших темно-зеленых волос, которые достигали почти плеч, светлые прямые джинсы – человек, к которому так невообразимо тянуло, выглядел по-настоящему несуразно. Бакуго намеренно растягивал момент неопределенности, дразня себя яркими осколками разрушаемого образа собственной безупречности. - Нам нужно обсудить один важный момент, – серьезно проговорил врач и стукнул ручкой по пачке бумаги на своих коленях. Пациент повернул голову и развел руки в сторону, в театральном ожидании следующей фразы. - Что конкретно сказал тебе стрелок в тот день? О чем вы говорили? – Бакуго сформулировал вопросы. – Нам важно проговорить этот момент. - Ты видел, что он был болезненно худощавым? – переспросил пациент. - Так, - кивнул сбитый с толку Кацуки. - Я все думал, кого он мне напоминает, почему помимо ужаса я испытал животное отвращение, почему весь его образ словно физическое воплощение всей совокупности моих потайных страхов. А потом я вспомнил, откуда вообще знаю это чувство – животное отвращение. Кацуки терпеливо выжидал, к чему ведет молодой человек, внимательно рассматривая выражение его лица, которое с каждой минутой становилось все более угрюмым. - Мой отец употреблял наркотики. Ну, вообще-то в молодости он был довольно известным в узких кругах химиком, а затем то ли сломался, то ли авантюристская натура взяла свое, но он начал колоться. Мы с мамой тут же съехали, она с ним развелась. Я почти не видел его после этого. Один раз только. Один раз, понимаешь? И мне, черт возьми, хватило, - Изуку вымученно рассмеялся. - Что случилось? – деликатно спросил Кацуки. - Я на всю жизнь запомню эту картину. Как он сидел на полу в полиции, болезненно худощавый, на руках отвратительные язвы, проваливавшиеся щеки, чернота под глазами. Мерзкий пот на лице отражался ярким бликом из-за яркого освещения флуоресцентных ламп. Он дрожал, не мог сидеть на месте, обнимал скамейки рядом с собой. А знаешь, что он сказал, когда увидел меня впервые за несколько лет? Изуку, мальчик, пожалуйста, помоги отцу достать лекарство, - с отвращением выплюнул Мидория. – Черт, я не хочу, чтоб ты думал, что у меня травма или что-то в этом роде, я взрослый человек, который адекватно воспринимает реалии жизни. В моей жизни так случилось, что отец – фигура отсутствующая. Это не делает меня хуже или лучше, просто факт, многие так живут. Но отвращение к наркотикам, к грязи, ко всем маргинальным личностям – несколько гиперболированно во мне, полагаю. Я никогда не понимал, почему настолько страшные и ужасные вещи должны существовать. Почему существуют подпольные лаборатории по производству и синтезу, почему есть люди, которые распространяют, почему есть люди, которые ведутся на это, а, Кацуки? - Ты воспринимаешь личность стрелка как собирательную ассоциацию всего маргинального мира? – уточнил Бакуго, обдумывая правильные слова для Изуку. - Нет, конечно, нет. Я понимаю, что он отдельно взятый человек, которые не имеет никакого отношения к моим ассоциациям, но я также осознаю, что и этот человек, и мой отец, погрязший в маргинальной среде, имеют одну природу происхождения, - проговорил Изуку. – Все они несчастные люди, слепленные из теста плохой жизни, горя и нищеты. Но это не значит, что мы должны прощать таких людей. Я бы никогда не хотел, чтоб моим благородством пользовались и выставляли слабаком. Я не прощу отца за то, что нам с матерью было тяжело, я не прощу убийцу, который направил на меня дуло пистолета, но я не испытываю к ним ненависти. Стрелок сказал мне, что я буду жить. Что повлияло на него? Мой типа геройский поступок нашел отражение и в нем? - Это была случайная фраза? Или ты говорил ему что-то до нее? Изуку сжал зубы и громко сглотнул, пытаясь сдержать дрожание челюсти. Воспоминания вызывали мурашки по кожи, заставив тело вздрогнуть от волны окутывающего холода. - Я сказал ему, что меня будет достаточно. Сердце Бакуго провалилось, захватывая за собой вниз все органы. Врач закрыл глаза и зарылся лицом в собственные ладони. Кацуки давно перестал воспринимать Изуку как пациента, предмет для исследований, очередной случай из практики, и услышанное выдернуло из него последние остатки мозга, оставляя в голове полое пространство. - Ты сумасшедший, - прошептал Кацуки. Изуку улыбнулся, посмотрев на сгорбившуюся фигуру на кресле. - Только не говори, что моему психотерапевту теперь тоже понадобится психотерапевт, - он искренне улыбался, рассматривая врача, когда был уверен, что тот не видел. - Обещай, - проговорил в ладони Кацуки, а затем слегка приподнял голову и опустил ладони, обнажая глаза. – Обещай, что больше не будешь таким сумасшедшим. Пообещай, что впредь будешь думать о себе. - Мне больше нравится думать о кое-ком другом, - смущенно прошептал Изуку. Бакуго ухмыльнулся и запрокинул голову на спинку кресла. Он был не в состоянии прекратить хождение по лезвию, наслаждаясь чужой робостью. - Касаться лица человека можно только если он принадлежит тебе, - на грани шепота проговорил Бакуго и расплылся в широкой улыбке, когда Мидория покраснел пуще прежнего.