как я спасал солнце

Холодно. Дождь был? Единственный источник звука — хруст веток под ногами. Таких безжизненных, что ломаются при одном касании. Они давно утратили всю ту красоту, с которой родились высоко над головами, когда надменно смотрели на жителей земли. Думали, что находятся далеко от всех людских проблем, рутины, сидящей в горле. В жизни их присутствовала только зависть на свободных птиц, что поднимались к облакам. А вместе с нею жила и ненависть. Их использовали как могли, не спрашивая разрешения. Такую роль выделила природа, которую оспорить нельзя. Родился с ней — живи всю жизнь в обнимку. Но сейчас они просто несут свое бремя в луже грязи, умоляют о смерти Бога и пытаются хоть что-то ощутить. Даже ту зависть, ту ненависть. Деревья плотно стоят к друг другу, будто пытаясь согреться после холодного дождя. Но при этом высокие сосны сторожем охраняют свою местность от чужака, от которого неизвестно, чего ждать. Стволы их все разодраны. Бесконечные порезы, содранная кора, прожженные части — все это только отталкивало и пугало. Вряд ли такое проделано лесными жителями, от которых и следа нет. Но и ощущение, что до Мегуми здесь никого не было, не пропадает. Листвы не видно, сколько голову не задирай. Густой туман одеялом ложился на землю, обволакивая все живое вокруг. Фушигуро понимает, что видит сон и принимает правила игры. Куда он приведет его на этот раз? Деревья резко создают перед гостем своеобразную тропу, приглашают пройти, хотят показать что-то. Выбора нет. Мегуми, как послушный мальчик, идет по коридору стволов. Жуткое место, неприятное. Но пока ведь ничего не случилось. По пути Фушигуро замечает несколько здоровых и живых сосен. Ни капли гнили, пушистые ветви и даже пара аккуратных дупел. Будто с детского журнала сошли. Как жаль, что они не спасают ситуацию. Пара цветных пятен не дают картине свежести и праздности. Сложно видеть что-то хорошее, когда вокруг бушует то, что сердце тебе скребет, проверяет на прочность, заставляя душить себя наивной верой. Непросто видеть цветные краски на темном фоне, что уж говорить о чем-то хорошем. Мегуми неуютно. Будто находится под пристальными взглядами, что кожу на спине дерут. Если обернется, то увидит ли он сотни глаз, следящих за каждым его движением? Обязательно красных. Как по шаговой инструкции по съемке типичных ужастиков сомнительного качества. Потом пара рук с длинными и острыми ногтями, аккуратно покрашенные черным лаком, будут душить его тонкую шею, впитываясь маникюром в кожу. И за всем этим будет стоять какое-нибудь тысячелетнее зло, которому мирно и спокойно не жилось, поэтому решил доебаться до обычного подростка. Что ж, лучше не оборачиваться. Тропа приводит Фушигуро на пустошь. Серую траву будто кто-то недавно покосил. Ни единого кустика или деревца. Лишь два спящих волка. Мегуми не чувствовал какого-то опасения, как тогда, когда шел по темному лесу, и направился в их сторону. Как только Фушигуро подошел ближе к волкам, оба уже смирно сидели и смотрели своими желтыми глазами на парня. Сражу же бросаются странные красные символы на лбах, пушистая однотонная шерсть. Два волка отличались лишь окрасом. Белый и черный. Будто составные части Инь и ян. Две противоположные души. Мегуми не боится, даже когда белый волк начинает рычать на него. Огромная пасть, сомкнутые клыки, дикий взгляд. Фушигуро медленно тянет руку, хочет пригладить. Он тихо мямлит у себя под носом ласковые и успокаивающие слова. Хочет закрыть своей ладонью этот странный красный треугольник, а может, очертить все его грани в виде точек, пройтись по тонким линиям. Наверное, белая шерсть очень мягкая на ощупь, почти что шелковая. И не скажешь, что это дикое животное: чистая шерстка, белоснежные зубы, аккуратные когти — этим не все домашние животные могут похвастаться. Только рука не успевает коснуться белоснежной макушки. Ее перехватывает пасть черного волка, что впивался в кожу кисти. Клыки все глубже проникали в плоть, разрывая на своем пути кровеносные сосуды. Правда, боли не чувствовалось. У Фушигуро даже выражение лица не изменилось, он лишь переключил взгляд на другой объект. Прерывистое дыхание черного волка, казалось, заполнило весь пустошь. Желтые зрачки бегали между его собратом и Мегуми. Опускать чужую кисть он явно не собирался, пока Фушигуро сам не потянул ее на себя. — Я не трону его. Волки обменялись взглядами, даже будто кивнули друг другу, и после этого немого обсуждения черный хищник освобождает из своей пасти руку. Мегуми сразу же делает шаг назад. Неужели защищает своего брата? Боится его потерять? С чего-то Фушигуро решил, что они являются друг другу родственниками. Однако эта была последняя его мысль в этом мире снов.

***

Позднее пробуждение будет стоить сбитым режимом прям во время учебы. Спасибо, что впереди два дня выходных. Можно оставить эту проблему Мегуми из будущего, а сейчас понежиться в кровати. Из темных штор пробивается маленький луч солнца, пытаясь осветить всю комнату и мечтая залить ее яркими красками. Жаль, что бесполезно. На одном хотении далеко не уедешь. Нужен момент, катализатор, что подтолкнет к действию. В данном случае что-то материальное и ощутимое. Тот, кто на блюдечке преподнесет возможность. Сложно полагаться только на себя, не являясь при этом сильной личностью, но даже таким нужен кто-то, кто поддержит и поможет. А некоторые так и остаются тонуть в болоте одиночества или недоверия. Но не всегда они в этом виноваты. Эти долбанные обстоятельства. Одиночный луч в конце концов пропадает, исчезает прямо на глазах. Возможно, кто-нибудь бы ринулся спасать его, пытаться схватить и удержать. Тянуть на себя, будто это последняя надежда. Но это было бы все тщетно. Луч все равно бы убежал, дав заволочить свой источник наглым тучам. Мегуми часто просыпается обнимающим подушку, тесно прижимая ее к собственному телу, или с плюшевой жабкой. За все время у него была только одна единственная мягкая игрушка, хотя он особо не нуждался в ней. По крайне мере, раньше. Малыши видят в них либо сердечного друга, которому можно поплакаться и рассказать о проблемах, которые не понимают глупые взрослые, либо того, с кем можно пережить рейд страшных монстров. Мегуми не нуждался в этом никогда. Даже если и существовали страшные чудища, то Фушигуро мог сам себя защитить от них. А друзей ему одно время заменяла сестра. Нет, он никогда не смеялся над такими и не считал глупыми, хоть сам был такого же возраста. Но жизнь заставила его рано повзрослеть и многое преждевременно осознать, как и этих детишек, что не от счастливой жизни ищут спасения в неоживленных игрушках со стеклянными глазами. Только сейчас Мегуми с грустной улыбкой считает себя глупцом. В этот раз вторая подушка, которая на какой-то фиг была притащена когда-то Годжо, и которая служила той самой заменой мягкой игрушке, мирно покоилась рядом. Конечно, в этот раз во сне ты никого не обнимал, а шлялся по лесу, общаясь с местной фауной. Фушигуро не любил сны, считал их еще теми демонами-искусителями, что даже смертельно больному давали эту прозрачную надежду и мир, где нет серьезных проблем, где ты счастлив и не привязан к больничной койке. А иногда они добивали и так мертвое, напоминая, что вот здесь у тебя все пылает алым пожаром, поэтому мы подбавим керосина туда. Надеюсь, не возражаешь. Кугисаки всегда видела во снах таинственный подтекст и послания от вселенной, возможность видеть предстоящие события, но никак их предотвращать. Она даже напокупала себе кучу сонников, но больше всех она восхищалась и доверяла Миллеру. Мегуми и Юджи скептически относились к такому увлечению подруги, хоть Итадори однажды умолял ее расшифровать один его сон. Только вот в сборниках не оказалось пояснения про какой-то Магический техникум, где вся их тройка дружно училась. Тогда Нобара чуть ли не обиделась на Итадори за то, что в его сне у нее якобы была скучная и странная способность, связанная с гвоздями и молотком, а позже грозилась этим же молотком лишить глаз Юджи. К счастью, закончилось все мирно, но Итадори больше не поднимал тему сновидений. Хотя всегда навещал в них Фушигуро. Мегуми не любил сны из-за того, что они дают миг насладиться тем, чего не существует. Видеть такого разного Юджи, но не иметь возможности дотронуться, при этом почувствовав тепло чужого тела. Не чувствовать колючие розовые волосы на своем плече. Делить одну кровать, но при этом не слышать чужого сердцебиения. Во время сладкого поцелуя не чувствовать томного дыхания в щеки. Не ощущать очерченные мышцы, пока тонкие пальцы проходят по чужой коже. Не слышать настоящий, неискаженный голос Юджи, которые шепчет на ухо сладкие слова. Издевательство. Фушигуро резко вскакивает с кровати, трясет лохматой головой, сбрасывая эти чертовски возбуждающие сны, а затем снова садится на кровать, прикрывая ладонями красный румянец на щеках. Хорошо, что в комнате никого нет, кроме него. Убил бы на месте того, кто увидел бы этот позор. Ебланский пубертат. Молодец, сам себя засмущал. «Вода хорошо очищает от негативной энергии», — когда-то услышал Мегуми от Сатору, который, скорее всего, узнал это из своих дебильных книжек. Хоть Фушигуро на данный момент не преследует негатив в том виде, что подразумевается в этом высказывание, но умыться очень даже хотелось не только из-за перспективы, что его отпустит это смущающее чувство, но желание привести себя в порядок после сна кричало в голос. Вода действительно смогла смыть все «утреннее происшествие» и заодно подарить свежесть на целый день. Мегуми не был любителем рассматривать часами свое отражение в зеркале, но за собой старался следить. И он мог заявить, что сегодня выглядит неважно. Не самый худший его вид, но и не самый лучший. Футболка нагло оголяла тонкую ключицу, мятая щека с розоватыми полосами, глаза еще не успели привыкнуть к свету, с длинных ресниц капала вода, а волосы явно пережили ядерную атаку. Фушигуро немного смущали и даже иногда бесили его взъерошенные темные волосы. Ни один фен, ни одна плойка не могли привести в порядок состояние на голове. Откуда ноги растут у этого феномена — неизвестно. Сестра могла похвастаться шелковыми и ровными прядями, которые она собирала в высокий хвост. Мать Мегуми не помнит, но, скорее всего, в нее пошла Цумики. А отец... О нем осталось пару воспоминаний, хотя Мегуми предпочел бы не помнить. Нет, они не были связаны с печалью или злостью. Самые обычные отрывки из старого дома и прошлой жизни, не имеющие никакой значимости. Отец скучающе сидит на диване и докуривает сигарету с ужасно химозным запашком, которую вскоре потушит о стеклянную круглую пепельницу. Мегуми помнит, что она редко чистилась. Даже Цумики, которая и следила за чистотой в доме, не прикасалась к ней. Все ждали момента, когда пепельница переполнится, что ее содержимое будет валиться из нее. Вот отец уже наглядно поясняет позиции в драках, изображая двух соперников двумя парами пальцев. Разжевывает каждый удар и действие, а после каждого приема показывает, как дать отпор. Сейчас он крепко держит Мегуми на одной лишь руке и говорит своим громким и слегка хриплым голосом, что якобы гордится своим сыном. Ну да, как же. А после оставляет несколько купюр на кухонной тумбе и уходит уже навсегда. «Можете меня ненавидеть», — последнее, что сказал он. Но ненавидеть у Мегуми не получалось. Он совершенно ничего не чувствовал к нему. Конечно, как можно кого-то ненавидеть, если с ним связано только несколько отрывков в твоей жизни, которые не несут ничего негативного? Единственное, за что он может винить отца, так это за то, что Цумики пришлось нелегко после его ухода. Слабая и маленькая девочка тащилась на какие-либо подработки, где проводила большую часть своего времени, а после спешила к маленькому брату домой, где также ждал ее большой список дел. Мегуми всегда пытался помочь ей, даже в самом банальном. Фушигуро понимает, что внешне пошел в отца. И даже из-за этого волновался. Вдруг он как-то только своим видом мог печалить Цумики или же, наоборот, злить и напоминать о тяжелых временах. Говорить об этом было тяжело. Однако смех сестры тогда вогнал в ступор Мегуми. «Глупый, ты вообще не похож на отца. Ты совершенно другой человек. Так что не забивай этим голову. Или просто знай, что я люблю тебя», — улыбаясь, говорила Цумики. Но его взъерошенные волосы точно не от отца. Фушигуро возвращается в комнату, застилает постель. Однако пол под его ногами судорожно дрожит, а с первого этажа слышатся быстрые шаги. Кажется, Годжо решил заняться бегом. А как еще объяснить это дневное явление? Шум иногда стихает, но через пару минут вновь возвращается. Ко всему прочему добавились звуки посуды, над которой, казалось, совершили акт физического насилия, свист чайника, что долго игнорировался, а позже идиотское мычание, пытающее воспроизвести мелодию популярной песни. Только иногда ее прерывало ругательство. Похоже, Сатору включил субботничный режим электровеника. Нет ничего удивительного. Мегуми понемногу привыкает к творящемуся безобразию снизу и забирается на подоконник, дабы пропустить одну сигарету. Утро, а вернее, уже день начинается явно не с кофе. Несмотря на то, что на улице, на удивление, прохладно, он приоткрывает окно, чтобы после его комната несильно пахла табаком, а пепел обычно развивал по ветру. Фушигуро принюхивается. Либо ему мерещится, либо он раньше не замечал подобного странного запаха. Это точно был не слегка сладковатый табак. Сквозь него чувствовался посторонний, что заставляет напрячься. Запах гари. Мегуми быстро тушит только зажженную сигарету и выбегает в коридор, а после спускается по лестнице, направляясь сразу на кухню. Словно пролетает сразу несколько ступенек, дрифтит в коридоре. С каждым шагом запах гари только усиливался, бил по легким и мозгу, заставляя последнего быстрее отыскать источник. Однако источником оказались руки Сатору, которые не тем местом воткнуты. — Ой, — первое, что выдает Годжо, видя примчавшегося Фушигуро. Он стоял около плиты и совершал странные махинации кухонной лопаткой. Скорее всего, Сатору пытался перевернуть то, что сейчас жарилось на сковороде, но оно, похоже, прилипло к поверхности, именно поэтому он долбил бедной лопаткой по посуде, — доброе утро, Мегуми. Звучало так беззаботно, будто вокруг не происходил хаос. Если бы Фушигуро сейчас не был так сильно обеспокоен, то, возможно бы, рассмеялся от увиденной картины. Ну или ухмыльнулся хотя бы. Сатору был одет в обычную одежду, в которой часто отправлялся на работу. Только пиджака не хватало с галстуком, который так сильно не любил Годжо. Однако поверх всего строгого обличия был напялен розовый фартук в белый горошек, а прядь волос закалывала такая же вырвиглазная заколка. С плеча свисало пока что белое полотенце. — Доброе. Че за прикид? В домохозяйки решил податься? — Вообще-то подходящая по случаю одежда влияет на подсознание и придает уверенности, — именно в этот момент со сковороды в глаз Годжо, который вытянул указательный палец верх, пытаясь повыпендриваться, прилетает капля масла, а после все сопровождается визгами. Комедия. — Идиотский фартук не засунет в твою голову огромную поварскую книгу, — Мегуми прямо таки хотелось кинуть в него что-нибудь. Из прачечной доносится писк стиральной машины, сигнализирующий о завершении стирки. И Сатору с прикрытым одной рукой глазом направился туда, оставляя гореть на плите неудавшиеся блины. Фушигуро оставалось надеяться лишь на то, что в этот раз он не закинул в одну стиралку черные и белые вещи одновременно. Крики не слышатся, значит, все нормально. Мегуми подходит к кухонным тумбам. Будто метель из муки прошла. Скорлупа от яиц, пустая бутылка молока, испачканные в масле прихватки, грязный миксер и тонны посуды. Не было ни миллиметра чистоты. Осталось только дождаться, когда что-нибудь загорится ярким пламенем, и Сатору судорожно потащит огнетушитель. Ну и для полноты картины из какой-нибудь дешевой комедии не хватало только врезаться в дом машине, которая пробила бы стену и окна, опрокинув обеденный стол. Фушигуро замечает огонь на плите и выключает его. Тот ужасный запах доносился от сгоревших кусков теста. Это были уже черные угольки, об которые можно сточить зубы или прихлопнуть кого-то. Желательно, того идиота, устроившего весь бардак. Мегуми пытается в горе мусора и всяких вещей для кулинарии отыскать мусорные пакеты. Он открывает все ящики и находит их, после, не задумываясь, скидывает в мешок все, что видел перед глазами, попутно пытаясь сортировать его. Пустые пачки от продуктов, осколки разбитой тарелки, огрызки яблок, недопитые бутылки из под газировки. Фушигуро отделял только целую каким-то чудом посуду. Без сортировки мусора набралось бы половина большого мешка. График работы «мусоравозилки» Мегуми не знал. Об этом нужно было спрашиваться Сатору, поэтому Фушигуро относит все мешки в прихожую. Годжо как-нибудь сам разберется с этим. Все поверхности на кухне были заляпаны то ли маслом, то ли другими продуктами. Мегуми уже представлял, что будет, если прикоснуться к тумбам. Рука приклеится намертво или будет поблескивать жирными пятками. От этой мысли его передергивает, хотя Фушигуро не был прям брезгливым. Нужна тряпка. Даже несколько, чтобы протереть просто все, а потом выбросить их все, ведь они будут уже непригодны ко второму использования. Далеко идти ему не пришлось. В коридоре стояло заполненное водой ведро с искомой тряпкой, а рядом на полу покоилась швабра. Этот придурок явно собирался совместить все дела по дому. — Стой, Мегуми, я сам все приберу, — заявил только что пришедший Сатору с большой корзиной чистого белья и пытался отобрать у Фушигуро эту работу. — Нет уж, хватит с тебя на сегодня, — Мегуми отдергивает швабру от Годжо, — Я протру тут везде, а ты займись посудой. Только сними с себя всю эту хрень. Блин, кто в доме родитель в конце концов? И Годжо, действительно, слушается. Снимает с себя милый фартук с глубоким и грустным вздохом и кидает его на стул. Мастерски наводит драму, а Фушигуро будто надзиратель в колонии. Наверное, это выглядит именно так со стороны. Нужно поблагодарить Цумики за вчерашнее нервное мытье посуды, ведь если бы она не потрудилась, то Сатору пришлось горбатиться у раковины до вечера, а потом звонить боссу и объяснять, почему не явился на рабочем месте. Это все грязная посуда, которая скапливается за несколько дней. Но даже без этого Годжо предстояло отмыть немало тарелок, сковородок и прочих кухонных принадлежностей, ведь не думает человек во время готовки и мыслить рационально тоже не умеет. Похоже, Сатору придется покупать новое моющее средство. В это время Фушигуро оттирал следы битвы между Годжо и неприготовленными блинами. Обычной мокрой тряпкой это оказалось почти не возможным. Единственное, что ему удалось, так это впитать остатки молока. Требовалось какое-нибудь средство. Сатору сказал, чтобы Мегуми покопался в прачечной. Туда он и направляется. Хотя бы прачечная была в порядке. Маленькое и тесное помещение, наверное, труднее засрать. Нет разгона для воображения и хаоса. В фильмах сумасшедшие люди сеют беспорядки во всем городу или даже мире, а не в маленькой квартире. Годжо, похоже, мыслит по такой же логике. Но все он внес в помещение свою лепту. Корзина с грязным бельем была опрокинута, а ее содержимое валялось на полу. Пришлось Фушигуро все собирать обратно. Одновременно работали стиральная и сушильная машины, прокручивая свои обороты с характерным звуком. Мегуми все же заглядывает в стеклянную дверцу. Вроде стирается только черная одежда. Можно выдохнуть. Осталось только найти то средство для кухонной гарнитуры в тысячи ящиках, каждая из которых наполнена каким-то хламом. Фушигуро не понимал, нахрена им все это. Скорее всего, некоторые баночки так и стоят неоткрытые, совсем новые. Он находит какое-то рандомное средство с распылителем, надеясь, что оно пойдет. Возвращаться на кухню было страшно. Там было подозрительно тихо. Только слышался приглушенный свист. Обычно, когда маленькие дети резко замолкает, это означает, что они пакостят. Раскрашивают стены, суют пальцы в розетки, проливают краску на ковролин. Сатору мало чем отличался от ребенка, поэтому можно было ждать чего-угодно. К всеобщему удивлению, было все нормально. Мегуми пожаловался на беспорядок на полках и принялся распылять средство на поверхности кухонный тумб, а после протирать их. Даже можно было увидеть собственное отражение, но все равно одно пятно не хотелось отираться. — Мегуми, смотри, — прикрикнул Годжо, обращая на себя внимание, — мне подойдет борода? Обернувшись, Фушигуро видит Сатору, чей подбородок находился весь в пене от моющего средства. Годжо сто процентов сам поместил его туда и явно пытался покрасоваться. Менял выражение лица, чтобы Мегуми оценил его выходку. И он оценивает. Почему-то это рассмешило Фушигуро, хотя он не хотел это признавать, всеми силами подавляя смех, но он все же выплеснулся. — Мне это напомнило Новый Год, когда ты вырядился в Сегацу-сана и пытался меня убедить, что ты самый что ни на есть настоящий, — со смешком говорит Мегуми, — хотя я вообще не поверил. Давай, ври дальше. Обрадовался сильнее всех, просто виду не подал. Смотрел восторженными глазами на переодетого Сатору, который хотел уломать его рассказать стишок. И уломал ведь. Где-то даже есть фотография, где маленький Мегуми стоит на стульчике и скромненько рассказывает коротенькое стихотворение, которое он выучил вместе с Цумики, пока фальшивый Сегацу-сан внимательно его слушает. — Ну-ну, — Годжо все понимает, что пацану просто стыдно признаться, поэтому споласкивает последнюю тарелку, вытирает пену с лица и обрызгивает Фушигуро под его возмущенные и недовольные крики. Он терпеть это не стал. Хорошо, что Мегуми успел оттереть все. Теперь у него есть оружие мести. Он бросают мокрую тряпку прямо в Сатору, однако то ли Годжо мастерски уклонился, то ли Фушигуро просто промахнулся, то ли вокруг Сатору есть невидимый барьер. Тряпка не касается его. Тогда Мегуми с серьезным лицом направляет на него средство с распылителем, а Годжо выставляет руки, будто реально находится под дулом пистолета, — ладно, я понял. Кухня уже выглядела намного лучше, но Сатору все равно изъявил желание помыть пол. Не зря же швабра валялась недалеко. Нужно использовать и ее. Фушигуро он больше не подпустил к никаким делам, хотя тот очень норовил чем-нибудь помочь. Почему-то в Мегуми проснулось необъяснимое, но такое приятное чувство. Оно и раньше посещало его, подкрадывалось незаметно, дарило тепло и исчезало. Именно в эти мгновения мир вокруг приобретал небывалые краски. Мегуми прямо таки хотелось понять причину, найти источник, но, похоже, он был слишком глуп. Его лишний раз ничего не раздражало, не бесило, не выводило. Он наполнялся невероятной энергией и желанием просто жить. Фушигуро хотел всегда удержать его, как тот луч света в его комнате. Схватить, оставить себе, посадить на цепь как дворовую собаку, чтобы не убежал и радовал душу. У Мегуми таких моментов будто никогда не бывало. Казалось, что все в этом мире хотело только разозлить или опечалить его. Редко, когда что-то эфемерное так крепко обнимало и дарило тепло, что распространялось на все тело. Не все люди могли подарить ему это. Похоже, Годжо тоже можно добавить в этот малочисленный список. Интересно, Сатору тоже также замечает эти моменты и кратковременные изменения? Хотя казалось, что они не могут найти общего языка. — Можешь сделать кофе? — Годжо стоял в обнимку со шваброй, передвигая ногой ведро с пенной водой, — пожалуйста. Он прямо так протянул это «пожалуйста» и сделал милое лицо. Фушигуро несложно. Самому надо бы употребить дневную норму кофеина. К этому делу опасно подпускать кого попало, ведь можно испортить целый день из-за ужасного сделанного напитка. В этом доме кофе делает или он, или кофе-машина. Годжо собирается что-то сказать, однако его опережает Фушигуро: — Знаю, тебе побольше сливок, — Мегуми замечает, как Сатору расплывается в ненавязчивой улыбке. Такой искренней. И необычной для него. Без фальши и лишней глупости. Несмотря на дождливую и пасмурную погоду за окном, вся кухня искриться светом. Этот факт даже удивляет Фушигуро. Последний луч солнца он проводил замыленным взглядом, а в итоге выясняется, что он никуда и не пропадал. Наоборот, расцвел настолько, что освещает и греет огромное пространство. Хотя Мегуми до конца не понимал, откуда идет это тепло, но оно ощущалось всеми клетками тела. Фушигуро сегодня немного лень заварить традиционный кофе, поэтому включает электрочайник и открывает небольшой верхний шкаф и достает свою чашку, как сразу вмешивается Сатору, роняя швабру: — Смотри, что я откопал, — он находит весьма необычную кружку, — правда мило? В своих руках Годжо держал нежно-голубую чашку с ручкой, на которой по-детски из цветной глины были вылеплены три лица. Неуверенно кивнув, Фушигуро резко покрывается краской. Он понял, что это, откуда это. Членораздельные слова покинули его. — Это ты сделал в начальной школе и подарил мне, — Сатору, кажется, скоро расплачется. Он прижал кружку к себе, а потом начал водить пальцем по глиняным каракулям, показывая Мегуми. Видно, что делал ребенок, но можно было сразу понять, кого он изобразил. Годжо с небрежно белыми волосами и голубыми глазами бусинками. Даже черные очки имелись. Цумики с ее фирменным хвостом и сам Мегуми. Они располагались близко друг к другу, а Сатору находился чуть левее. У каждого была улыбочка в виде небольшой розовой линии. — Ты даже слепил мне черные очки! Это так мило! Фушигуро резко наплыли воспоминания, как он делал свое творения. Тогда задачей было просто украсить кружку с помощью цветной глины. Можно было сделать цветочки, деревья, животных или просто рандомные узоры, что и хотел изначально слепить Мегуми. Двух милых собачек. Но все дети будто сговорились и начали лепить свою семью. Даже Кугисаки изобразила себя и своих родителей. А учителя втихую поменяли тему и докопались до Фушигуро, почему он не хочет сделать на кружке свою семью. Он не стал бунтовать, а просто решил послушаться их. Так он сначала слепил Цумики, потом себя. Насчет Сатору Мегуми долго сомневался, но все же сделал его. Он подумал, что Годжо может обидеться, к тому же теперь он тоже его семья. Сатору ставит кружку на самое видно место для того, чтобы глаза Фушигуро мозолить, похоже, и возвращается к мытью полов, а Мегуми к деланию кофе. Как раз скипел чайник. Он достает два дрип-пакета и заливает их кипятком. Осталось только добавить приличную порцию сливок в одну из чашек. Мегуми направился к холодильнику и достал оттуда один неоткрытый пакет. В это время Годжо очень интересно и необычно мыл полы. Он пританцовывал со шваброй, будто со своей партнершей по танцу, или крутился вокруг нее, бубня себе что-то под нос. Только после Фушигуро смог разобрать слова песни Хамасаки Аюми. — Когда я посмотрела на небо, я расплылась в широкой улыбке: «я не боюсь». Я слышала, что все в порядке. Когда я посмотрела на небо, то внезапно разрыдалась, — сейчас Сатору использовал швабру как микрофон и, скорее всего, представлял себя на сцене. — Даже шрамы, которые я оставила в прошлом, я люблю сейчас, — закончил куплет Фушигуро. Годжо застыл на пару секунд, не ожидая подпевки со стороны Мегуми. — Ты знаешь эту песню? — буквально прокричал Сатору. Он всегда был громким, только именно сейчас его возгласы не режут уши. — Ну да, — Фушигуро не видел в этом ничего сверхъестественного. Нормальная песня. Там вроде даже был клип, где певица разъезжает на красной машине. Хотя его удивление можно понять. Песня достаточно старая, — включали эту песню на каком-то школьном фестивали, посвященному молодежному времени родителей учеников. С ней выступил танцевальный клуб. Я ее так часто слышал, что она заела в голове. Вообще-то ты был на этом фестивале и должен помнить. — Неа, не помню, — недолго думая, ответил Годжо. Конечно, не помнит он. Во время выступления с этой песней Сатору застрял в кафешке, которую организовал кулинарный клуб, в основном состоящий из девушек. Они готовили свои фирменные пончики. На выбор посетителям предоставлялось множество начинок к ним. Да, Годжо являлся жутким сладкоежкой. И как у него только кариес не вылез? Но невероятная любовь к сладостям — это меньшее, что заставило его там задержаться. Сатору казался безумно привлекательным большинству девушек. Даже не большинству, а всем девушкам на свете. Каждая такая барышня только и делала, что мечтала с ним познакомиться, а более смелые леди открыто подкатывали к нему. Их даже не смущал факт того, что у Годжо два ребенка, появление которых вообще их не волновало. Они видели перед собой лишь высокого харизматичного стройного красавца с прекрасными небесными глазами, огромным состоянием и «большим достоинством». Где у Сатору это «достоинство», Мегуми предпочел бы не знать, но выслушивать это приходилось, ведь он множество раз слышал эти прекрасные и невероятно разнообразные комплименты в сторону Годжо. Сам же Сатору явно был не против такого внимания к себе. Наоборот, он им любезно пользовался и всегда отвечал флиртом на флирт. Но, несмотря на обилие самых разных девушек, Годжо был одинок, даже не находился ни с кем в отношениях. Можно было выбрать любую даму на свой вкус, но он этого не делал. Одно время Мегуми с Цумики думали, что Сатору просто умело скрывает от них свою избранницу, но, спросив его напрямую, выяснили, что на данный момент он живет ради них и нужды у него в отношениях нет. Тогда на фестивале его и окружили школьницы, которые предлагали ему все возможные сладости. Даже платы с него не взяли. Хорошо устроился. Помимо бесплатных пончиков они с ним разговаривали и спрашивали обо всем на свете, а Годжо с ними непринужденно общался. Фушигуро пришлось его оттуда прямо-таки вытаскивать, а потом терпеть еще где-то месяц глупые вопросы о своем приемном отце. Кугисаки еще думала, что это целый сбор девушек подкатывают к Мегуми, но, узнав правду, только посмеялась. — Уборка официально закончена, — восторженно объявил Годжо, выдыхая, — теперь можно убираться. Фушигуро ставил две кружки кофе на обеденный стол и вопросительно смотрел на Сатору, но вскоре до него допер немного тупой юмор, а это, кстати, происходило очень редко. Он даже издал глухой смешок, усаживаясь на стул. — Ну «убираться» в смысле «свалить, уйти», — разъясняет Сатору, открывая холодильник. — Я понял-понял. Тупая, но неплохая шутка вышла. Мегуми зачем-то размешивал свой кофе, создавая в кружке небольшой водоворот. Все так...хорошо?. Но по щелчку пальцев вспоминается ночь и разговор с Цумики. А ведь он только отвлекся этого всего, забыл, но оно снова влезло в голову и напомнило о себе. Казалось, что этот маленький водоворот в кружке засасывал в себя всю легкую, беззаботную и искреннюю атмосферу, забирая весь свет и уступая место унылой серости. Почему все самое хорошее такое непродолжительное? Как внезапно появилось, также и покидало. Постепенно, наращивая скорость. Фушигуро даже начинает думать, что это могло лишь ему показаться. Мельком пронестись перед глазами, махнув рукой. Вроде, заявил о своем присутствии, и в то же мгновение исчез. Наверное, стоит забыть, будто никогда и не было. — А Цумики, — хочет задать вопрос Фушигуро, однако его перебивают. — Уехала к себе домой еще рано утром, — наконец Годжо находит в холодильнике искомое и ставит на стол, — но она оставила твои любимые кексы с имбирем. Раз уж блины у меня не получились, то позавтракает ими. А еще есть клубничный джем! Сатору ожидал более бурную реакцию от Мегуми. Естественно, бурную реакцию в мере самого Фушигуро. Однако не последовало вообще ничего, что весьма смутило Годжо, но он старался держать себя в руках, открывая пластмассовую упаковку и садясь напротив. Они погрузились в безумно некомфортную тишину, которую ощущал каждый из них. Фушигуро видел, как Годжо нервно изучал шторы, потом резко разворачивал голову и уже рассматривал другой предмет. И так каждые секунд пятнадцать. Также он постукивал ногой по полу, пальцами о кружку и пытался открыть банку джема с помощью своих ключей. Непонятно: Сатору действительно не мог открыть банку или он так пытался отвлечься. В итоге он погнул себе ключ от нижнего замка дома, что ему придется делать новый. Зато банку открыл. Видно, ему было тяжело усядется в такой атмосфере. Можно в большой точностью сказать, что в его голове сейчас кружит множество разных идей, как прекратить или разбавить окружение. Фушигуро же хотел просто уйти. Съебать, как обычно, в свою комнату. Такое состояние лучше переживать одному, без лишних людей. — Ну, — что-то все же пришло в белобрысую голову Сатору, — что нового в школе? Как-то неуверенно звучало. Зато с кривой улыбкой. Какой ни какой. Теперь Мегуми никуда не уйдет. Просто будет некультурно. Нужно хотя бы для вида как-то ответить. И желательно быстрее закончить этот диалог. — Да ничего. Как обычно. — А как поживают Итадори и Нобара? — протягивает почти каждое слово, — не собираетесь на этих выходных у кого-нибудь? Годжо, по всей видимости, не собирается останавливаться. — Нормально все у них, — Мегуми тянется за мобильным, — насчет выходных пока не знаю. — Хм, как тебе идея съездить куда-нибудь всем вместе, пока на улице не так холодно? — Сатору не собирался сдаваться. — Не знаю, посмотрим, — Фушигуро не мог знать ничего заранее. — Понятненько... Повисает тишина, перемешанная с горечью от кофе. А может, не от кофе. Как всегда. Изо дня в день. Постоянно. Между ними будто огромный каньон с сильными холодными ветрами, что может заморозить все на своем пути. Созданная бездействием и молчанием на протяжении огромного промежутка времени крепкая стена, в которую хоть камни кидай, хоть буром пытайся проломить. Бесполезно. Каждый по-своему боится сделать шаг. Каждый по-своему пытается игнорировать. Каждый по-своему хочет исправить. Но при этом каждый по-своему привык к этому безмолвию, что считает это нормой. Оно всегда присутствовало, так ведь? Кто-то всю жизнь топит себя фальшью, скрываясь под маской наивного дурака. Что старается найти решение в шутке или ею смягчить ситуацию хотя бы. Отказывается принимать факт того, что не все ведутся на образ таинственного шута. Но под ним скрывается раненое, но чуткое сердце. Кто-то, наоборот, заворачивается себя в покрывало мнимой уверенности, серьезности и внешней спокойности. Однако, если подкрасться, залезть глубоко в душу, можно обнаружить бедного заплаканного ребенка, который умоляющими глазами будет просить любви и поддержки. Только дитя запрятано далеко и подальше, за тысячами слоев неприступного льда. В какой-то момент это стало обыденностью.

***

Сатору тяжело верилось, что уже семь лет пролетело с того момента, как Мегуми и Цумики официально живут под его опекунством. Он навсегда запомнил этот невыносимый процесс усыновления. Да, его работа по большой части является бумажной, где требуется хорошо ориентироваться в документах, разбираться в сложных терминах и законах и иметь дело с разными интересными людьми. Сатору был уверен, что ничего уже не может заставить его мозг так сильно полыхать. Однако появилось. В комиссии по усыновлению Годжо советали нанять адвоката для ускорения этого процесса и также якобы облегчения. Тогда Сатору в лицо им посмеялся и сказал, что наймет сам себя, ибо кто, если не он, лучше всех разбирается в японских законах. Однако в самом середине процесса он хотел перекинуть на кого-то другого этот геморрой, но сам для себя отмечал, что ему лично нужно это пройти. Так правильнее что ли будет. Ведь Годжо сгребает на себя тяжелый груз ответственности, которую одно время боялся. Возможно, именно благодаря запутанной и сложной японской судебной системы, преодоление первых и в итоге самых простых испытаний, Сатору делает первый шаг навстречу страху. Только до сих пор не победил его. Однако к Годжо докопались лишь к одному — он не состоит в браке, даже в отношениях. В комиссии не смотрели на факт того, что Сатору самостоятельно и полноценно может финансово обеспечивать двоих детей. Ибо как один мужчина может совместить работу, домашние обязанности и воспитание? Годжо это понимал и даже опасался. В голове у себя уже все решил: если ему действительно не будет хватать времени на банальную уборку и хотя бы на простое общение, то он покинет работу и найдет альтернативные источники заработка. Но в этой ситуации ему помогли коллеги и друзья. Оставили свои подписи на нужной бумажке. Правда, Сатору пришлось отплатить им бутылочкой спиртного. Но сколько бы времени не проходило, Годжо задавался одними и теми же вопросами. На сколько он хороший родитель? Может ли он вообще назвать себя родителем? Все-таки они не его. И он им никто. Кто такой хороший родитель? Все ли он делает для этого? «Делать... Нужно что-то делать для них», — так и рассуждал Сатору. И после старался делать все, чтобы жилось им комфортнее и легче. Годжо редко в чем-либо отказывал им. Старался дать как можно больше. Цумики мельком глянула на прилавок с одеждой? Значит, стоит приглядеть и напокупать побольше крутых шмоток, чтобы в школе была самой красивой. Мегуми заинтересовался чтением книг и проводит свои вечера за ними? Тогда Сатору притащит половину книжного магазина, начиная с простого фэнтези, заканчивая учебником по атомной физикой. И Цумики всегда смеялась и искренне благодарила. Сначала все принимала, а позже старалась отказаться, ибо считала, что Годжо переходит границы. Но, будучи старшой, она понимала, откуда ноги у этого поведения растут и никогда не винила за это. Мегуми же Сатору боялся. Серьезные проницательные глаза будто собирались сожрать с потрохами, короткое и лаконичное «спасибо» разбивало стекло в голове Годжо. Черт, этот ребенок умеет хоть чему-то радоваться? К тому же сильно напоминал Тоджи, от общения с которым всегда осталось скулящее чувство ничтожества. Хотя Сатору знал еще более подходящий пример. Цумики всегда была ярким открытым цветком, что не скажешь про младшего. Этот темный бутон хотелось раскрыть и понять, а главное — увидеть его улыбку. Наверное, у Мегуми она такая же лучезарная как у Цумики. Что ж, у Сатору появилась серьезная цель. Тогда Годжо познал мир книжечек для заботливых мамочек. Хоть большая часть из них оказывалась чушью, это немного увлекало. Сатору открыл для себя темпераменты, типы личности и прочие типологии и классификации. Была лишь проблема. Либо сам Годжо неправильно определял группу детей, к которой относится Мегуми, и ошибался с методами сближения с ним, либо авторы этих книг тупые и пишут ересь для безумных мамок, что все равно схавают это, либо Мегуми просто нельзя приписать к какой-либо категории. Советы Цумики также не помогали: — Помню, когда Мегуми только родился, он часто смотрел одну программу по телевизору, где было четыре криповых разноцветных человечка. Не могу сказать, что ему они нравились, но этим можно было его занять, — Годжо готов был заржать от такого факта, но, к сожалению, это было бесполезно. — Это, конечно, очень познавательно, но... — А еще однажды я принесла домой корзинку с помидорами, и по случайности там оказался красный перец. А Мегуми подумал, что это такой странный помидор, и съел. Его где-то час не опускало. И после этого случая он терпеть не может острое и перцы. Даже сладкие. — Цумики, дорогая, мне это никак не поможет, — уже потерял всякую надежду Сатору. — А, и еще. Мегуми, когда слышал звук фейерверка, искал его источник, чтобы посмотреть, но я никак не могла найти возможности сводить его на них. А еще мне стыдно перед ним, что я много раз видела фейерверки, когда гуляла с подругами, а он нет... Годжо это зацепило. К тому же на носу был ежегодный фестиваль фейерверков. Может, если Мегуми увидит их, то подобно им расцветет в ярких красках, раскроется, и Годжо озарит та самая улыбка. Возможно, глупо, но попробовать стоит. И почему он только раньше не знал об этом. И ведь даже в голову не приходило отвести их именно на фестиваль фейерверков. Годжо водил их на Мацури, Обон и другие мероприятия, но в силу возраста приходилось уходить раньше салютов или таскаться со спящим Фушигуро на руках или плечах. Но сейчас то он подрос. В последнюю субботу июля состоится то, чего ждал Сатору. Он чувствовал себя гениальным злодеем, продумывающий свой план. Специально для Цумики Годжо заказал нежно-розовую юкату с белыми цветочками ручного пошива. Мегуми он тоже не обделил, но очень долго думал над цветом ткани. В итоге выбор остановился на черном хаори и хакама, а хаори-химо будет сделано из белой ткани. Сам же Сатору несильно думал о себе. Ношение мужского кимоно на себе вызывало жуткий триггер. Сразу вспоминались не самые лучшие его времена. Он вообще думал, что наденет его только максимум на свою свадьбу, и то планировал быть в обычном белом костюме. Но свадьбы у него так и не состоялось, а других более веских мероприятий для кимоно не ожидалось, поэтому Годжо ограничил себя лишь плотным и не по размеру большим белым хаори, а под низ обтягивающую черную футболку с белыми штанами на черном поясе, что вышло вполне неплохо. Подчеркивало фигуру. Очки на глаза и готово. Будучи жутким интриганом, Сатору еще за неделю сообщил о предстоящем незабываемым субботнем вечере. Цумики сразу поняла, что он задумал, и полностью поддерживала его идею, тщательно пытаясь не проговориться Мегуми, который вообще был без понятия, куда его поволокут. День икс настал. Годжо намного раньше уходит с работы и просит Нанами прикрыть его перед начальством. Он забирает готовые аутфиты для Цумики и Мегуми и заявляется домой, буквально врываясь в гостинную, где Мегуми заплетал в хвост Цумики цветы: — Привет, ребятишки! Готовы к сегодняшнему шоу? Смотрите, что я для вас прикупил, — карие глаза безумно обрадовались новой юкате и прямо-таки загорелись, — у вас есть ровно десять минут на переодевание, а после я буду ждать вас в машине. Именно сегодня разрешается нашему Мегуми не спать целую ночь и веселиться! Годжо щелкает ему по носу и сам тоже направляется в свою комнату. Одевает подготовленные заранее шмотки. Сегодня нельзя опаздывать ни на минуту, но любование собой в зеркале никак нельзя было исключить. Он сильно нервничал, но старался сохранять оптимистичный настрой. Встряхивал рукой белоснежные волосы, чистил очки. Все должно пройти просто великолепно. Хотя эту фразу Сатору боялся бросать, ведь после нее было вообще не все «великолепно». Надевая хаори перед самым выходом, Годжо наклоняется к рамке с фотографией. Ее сделала Секо, когда они всей компанией после работы поехали на пляж провожать закат. Они все были в деловых костюмах. На заднем фоне виднелся сам Сатору, который откопал красивую ракушку и размахивал ею. Но на основной части фотографии был Гето. Он кротко улыбался, поглядывая на закатное солнце. Из неряшливого пучка волос под силой ветра выбились пару прядей. Пиджака на нем не было, только рубашка с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами, слегка спущенный галстук. Годжо нравилась эта случайная фотка, поэтому разместил ее на самое видное место в свое спальне. — Пожелай мне удачи сегодня, Сугуру, — улыбнулся он, а после аккуратно поцеловал фотографию. Теперь можно спускаться вниз и заводить машину. Около нее уже стояли Цумики и Мегуми. Годжо открывает машину, садиться за руль и уже предвкушает невероятный вечер. Нужно было ехать в район Асакуса и при этом избегать все пробки. Что ж, в этом деле Сатору подкован. На карте своего телефона он видел множество дорог, закрашенные красными линиями, что особо не являлось особенным для Токио. Можно было сесть на метро, доехать до станции Асакуса или Курамаэ и потом идти пешком пятнадцать минут. Но, во-первых, Годжо знал, где открывается лучший вид на фейерверки, а именно между мостами Сакурабаси и Умаябаси, а пешком топать до них вообще не вариант. Во-вторых, в метро будет огромное столпотворение людей, а потеряться вообще не хотелось. Проезжая вечерний город, можно было уже увидеть оживленный и радостный народ, который неспешным шагом собирался к реке. Годжо примерно представлял, куда нужно было приехать и оставить машину. Салюты начинаются в семь вечера и идут целый час. У них есть два часа, чтобы доехать, просто прогуляться, покушать и поразвлечься. Иэйри еще написала сообщения, зовя Годжо выпить на фестивале, однако ему пришлось отказаться от этой заманчивой идеи. Все-таки он решил провести время с семьей. Ему все еще странно произносить это слово. К счастью, Секо все поняла и пожелала не облажаться. Кажется, невозможно перестать удивляться и восхищаться ночным Токио. Множество огней перемешиваются в одну яркую и незабываемую картину. Бесконечные дороги и магистрали, по котором мчатся тысячи автомобилей, оставляя лишь красные линии. Разноцветные мигающие вывески, завлекающее туристов и горожан. Одна ярче другой. Высокие стеклянные небоскребы, в окнах которых дублируется свет фонарей. Бескрайний город никогда не ложится спать. На его улицах всегда находятся люди. Перед Сатору стояла сейчас непосильная задача. Припарковаться и не забыть, где именно оставил машину. Ему уже начинает казаться, что нужно было выезжать намного раньше. Но, к великому счастью, Годжо находит место для автомобиля. Будто кто-то специально оставил для него. Ему сегодня везет. Осталось только надеяться на удобное место для просмотра фейерверков. Только эта наивная надежда испарилась в огромной толпе людей. Набережная на реке Сумида была украшена в длинный аккуратный строй фонарей, от которых шел приятный оранжевый свет. Бесчисленные лавочки и киоски с разнообразной едой. Из каждой пахло просто изумительно специями и приправами, жаренным рисовым тестом, кукурузой или сладостями. Все продавцы созывали именно к своему прилавку народ, уверяя, что лучше их стряпни не найти. Также слышались голоса иностранных гостей. Где-то разливали выпивку, а рядом с пьяными мужчинами пробегали дети с воздушным змеем. Стояли километровые очереди за уличными играми. Несмотря на ночь, холод не подкрадывался со спины, ему места вообще не было. И в прямом, и переносном смысле. Из каждого угла доносился смех. В общем, кипела жизнь. Множество нарядных людей, что уже успели закупиться вкусностями для ближайшего шоу. Почти как в кинотеатре. Только куда более зрелищнее и волнительнее. Особенно для Годжо. План быстро начинает разваливаться, ведь главный член поддержки покинул сборную Сатору и отправился в свободное плаванье. Речь про Цумики. Ее окликнули подруги, подбежали и расхвалили новую юкату. Конечно, не обошлось без комплиментов в сторону Годжо, но сейчас он был явно не готов выслушивать их всех, ибо сильно не хотел отпускать Цумики. Сатору понимал, что девушке совсем скоро стукнет восемнадцать лет, и держать ее в родительском узде не следовало. Да и звучать как типичная грозная мамочка он не хотел, поэтому, скрипя сердцем, отпускает ее. Цумики обещает, что все будет хорошо, мол телефон у нее собой, до дома тоже доберется самостоятельно и вовремя. Она подмигивает на прощание, таким образом, желая удачи, и крепко обнимает Мегуми. Несмотря на все это, Годжо чувствовал себя преданным, но старался это никак не показывать. Дети чувствуют страх. Только вот Мегуми уже сложно назвать ребенком. В декабре стукнет уже тринадцать. Сатору помнит его в пятилетнем возрасте и может сказать уверенно, что он мало, чем изменился. Ну подбавил чуть в росте, хотя все еще считался коротышкой, черты лица начали вытягиваться, а вместе с ними и все конечности. Только в тысячу раз задумчивее и мрачнее стал. Только это явно не со взрослением пришло. Сквозь черные очки Годжо отчетливо видит, как слегка любопытные темно-синие глаза бегают с места на место, и где они задерживаются дольше десяти секунд, Сатору собирается потратить на это свои деньги, либо подвести ближе, дабы малой рассмотрел. Но это не те радостные глаза, которые ожидал увидеть Годжо. Мегуми сегодня намного более задумчивее, что тоже идет вопреки плану. И о чем он только так размышляет? Хотя искать причину сейчас бесполезно. Сатору же попросил удачу, а не полный провал. Чертов Сугуру. Сто процентов сейчас сидит на каком-то облаке и ржет над ним. Годжо буквально чувствовал, слышал его смех. Нужно его занять чем-то другим. Показать всю набережную, накормить чем-нибудь вкусным и, возможно, даже выиграть приз в одной из игр. — Итак, Мегуми, — Годжо наклоняется прямо к его лицу, — у нас есть уйма времени. Чем бы хотел заняться? Но Фушигуро лишь жмет плечами и отводит взгляд. Сатору следует взять все в свои руки. Он ведет его в место скопления самых разнообразных уличных игр. Можно побросаться дротиками в воздушные шарики, пострелять из пистолетика в пластмассовые стаканчики, половить золотых рыбок. Есть даже столики с обычными настольными играми. За выполнение определенных условий тебе вручают приз. Иногда это различная сладость, просто маленькая побрякушка, но самое классное — это выиграть большую мягкую игрушку. За каждый раунд игры, естественно, нужно было платить. Возможно, полагаться на то, что Фушигуро заинтересует какая-то банальная игрушка, это глупо, но Годжо заметил, как большие синии глазоньки заинтересовались при виде большой плюшевой лягушки с крыльями. Честно, Сатору не понимал, как что-то жуткое и странное могло завлечь Мегуми. Ему больше нравились небольшие миленькие зайчики, причем их было так много. Буквально в каждой лавке можно было их получить. — Хочешь лягушку с крылышками? — своим заявлением Годжо напугал Фушигуро, но он неуверенно кивнул, — тогда пойдем. Они подходят к лавке, которая также украшена под колорит всей набережной. За стойкой стоял пухленький мужчина с щетиной, пересчитывающий купюры. Рядом с ним висела табличка с правилами игры и условиями получения приза. — Вечер добрый, — Сатору облокачивается о деревянную стойку, — сколько стоит пострелять? — Семьсот йен один раунд. Нужно сбить все стаканчики, — мужчина обращается к Мегуми — как думаешь, за сколько справишься, малой? — За один раунд, — это вызвало улыбку у продавца. — Вау, хороший настрой, Мегуми! — восклицает Сатору и оплачивает один раунд. Фушигуро приходится встать на небольшую табуретку, чтобы было удобнее стрелять и целиться. Черный легонький пистолетик стрелял желтыми шариками пустыми внутри, но они могли спокойно опрокинуть красные стаканчики. Годжо сложил руки так, что они скрывалась в широких рукавах хаори, и с любопытством наблюдал за Мегуми. Он сразу зарядил все шарики в магазин и приготовился стрелять. Фушигуро так смешно нахмурил брови и зажмурил один глаз. Серьезно настроен. Это нелегко разом сбить девять стаканчиков с такого расстояния, но Годжо верил в него. Он также внимательно наблюдал за игрой. Мегуми оказался довольно метким. Он с легкостью попадал в стаканчики. Начал с самого верхнего, а потом справа налево сшибал остальные. Игрушка будет точно его. Годжо даже достал телефон и включил камеру, что запечатлеть момент, когда Фушигуро собьет последний стаканчик и обрадуется полученной лягушке. Сатору уже представлял этот кадр. Остался последний крайний стаканчик и... Мегуми поднимает непонимающий взгляд. Стакан не упал. — Я...я попал, — Фушигуро смотрит на Годжо, думая, что он видел, но Сатору проглядел. — Прости, пацан, — ухмыльнулся мужчина, — повезет в другой раз. Хоть Мегуми и пытался не показывать, но Сатору точно чувствовал, что он расстроился. — Попробуй еще раз, — обращается Годжо к Фушигуро, а затем достает купюры и вручает их продавцу, — еще один раунд, пожалуйста. Мужчина принимает купюры. Сатору сейчас готов потратить все свои деньги, только чтобы Мегуми получил свою эту лягушку. Фушигуро собрался еще сильнее и серьезнее. Он также заряжает сразу все шарики и стреляет по такому же методу: сначала верхние, потом нижние. Справа налево. На этот раз Годжо смотрит во все шесть глаз за каждым стаканчиком, не отвлекаясь ни на секунду. Первый и второй ряд уже пустовал, остался последний. И вскоре остается единственный стаканчик. И Мегуми действительно попадает, но стакан не опрокидывается. Мегуми снова смотрит на Сатору, который, кажется, понял, в чем тут дело. Мужчина снова ухмыляется и говорит, что сегодня не его день. — Еще один раунд, — Годжо грозно сует деньги продавцу. В это время Фушигуро просит уже пойти отсюда и забить на эту хрень, — не волнуйся. Ща папочка разберется. Сатору скидывает с себя белое хаори, оставаясь в одной черной футболке, и снимает с себя черные очки. Он оставляет их на прилавке и берет игрушечный пистолет. Для его ладони он кажется таким маленьким. Годжо заряжает магазин шариками. Всеми, кроме одного. Он делает небольшой шаг назад, выставляет руку вперед, прищуривает левый глаз и стреляет. Это даже вводит его в кураж. Веселит. Предвкушение увидеть ошарашенное лицо этого мудака. И все же Сатору гениален. Себя не похвалишь — никто не похвалит. Он действует по стратегии Фушигуро и, когда остается последний левый стаканчик, демонстративно заряжает пистолет последним шариком с жутко надменным лицом. Наверное, Годжо мог напугать рядом стоявших детей, которые решили посмотреть, как веселый и чудаковатый дяденька стреляет. Сатору сначала нацеливается на последний стакан, но после просто берет и кидает пистолет в него. От сильного броска выпадает желтый шарик, а стаканчик наконец-то опрокидывается. Так и знал. Стаканчик держался на шаткой палочке, которую не мог сломать обычный выстрел, но бросок смог вырвать доску и уронить стакан. Годжо был доволен собой. — Это не по правилам! — закричал мужчина. — Что? — удивленно посмотрел Сатору, а затем приблизился к табличке с правилами. — Хм, я вроде не слепой, но я не вижу, чтобы запрещалось кидаться пистолетом. — Ты совсем охуел? Это порча имущества! — мужчина поднял пистолик, на котором были очевидные повреждения, — я могу засудить тебя по двести восьмидесятой статье. — Как грубо. Тут же дети, — надев хаори и очки, он прикрывает рот ладонью, — вообще-то по двести шестидесятой. Мы заберем наш приз? Звучало, скорее, никак вопрос, а утверждение. — Стой на месте, блять. Щас придут мои братки и ебало твое начистят! В это время Мегуми забирал свою лягушку с крыльями. — А это уже двести двадцать вторая статья, — Сатору уже разворачивался уходить, но решил на последок улыбнуться и помахать, — пока-пока! Уф, хорош. Даже не жалко две тысячи сто йен. Хотя Годжо казалось, что стоило насолить еще больше этому мудаку. Сломать еще что-нибудь. Например, лицо и нос. Сатору даже резко заскучал по своей безрассудной молодости, когда ебла ломались только так. Никто не чесал языками и не пытался решить все мирно дискуссией. Лучше сразу врезать. Так бы поступил молодой Годжо, но сейчас не хотелось портить праздник скорой и полицией. Главное, что у Фушигуро теперь есть его странная лягушка, которую он крепко обнял. Теперь хотелось как-то перекусить после невероятной игры. Скорее всего, желудок Мегуми тоже уже журчал. Сатору вспоминал, что оставил из еды дома и что мог Фушигуро поесть перед выходом. Вроде в холодильнике лежало кари. Тогда нужен был десерт, от которого бы сам Годжо не отказался. Он вообще никогда не откажется съесть чего-нибудь сладкого. По дороге они увидели театр теней, который развлекал маленьких зрителей. Кажется, там рассказывалась история про Двуликого демона. Судя по теням и голосу, они уже дошли до момента, где орден магов побеждают его и разделяет его на двадцать пальцев. Нашли, чем запугивать молодежь. Эту историю рассказывают уже несколько столетий. Даже родители Сатору запугивали его этими байками. Просто разочарование. Двуликий уже вряд ли мог кого напугать. Так думал Годжо, пока не услышал ужасающие возгласы ребятни. Его история нуждалась в переделки, переосмыслении или вообще полному уничтожению. Даже Мегуми скептически смотрит на театр. Он тоже не без ума от этой истории, что просто уходит. Они отстаивают честную очередь за моти на палочках, а после направляются ближе к воде, чтобы заранее занять место для просмотра салютов. Народ тоже по-тихоньку скапливается к ним. Сатору рассказывает, как один раз подрался за моти на одной из экскурсией в Киото. Тогда на прилавке осталась только одна упаковка сладости, которую Годжо был обязан забрать, но на его пути встал мужчина, также хотевший моти для своего сына. Даже зная этот факт, Сатору все равно не собирался уступать. Сначала просто была словесная перепалка, затем перешли на личности, но закончилось все старой доброй дракой. Годжо еле как смогли вытащить из перепалки его друзья. В итоге мужчину оттащила его жена, назвав Сатору бессовестным и бессердечным человеком. И он с ней согласился, пожирая свои моти. Но вспоминая сейчас эту ситуацию, Годжо понимает, каким дебилом был. Нужно было уступить эту сраную пачку. Правда, Мегуми ему практически не слушал, стоял рядом, обняв лягушку. Он снова серьезно задумался о чем-то. Хочется спросить, узнать причину такой задумчивости, что граничит с какой-то тоской. Прояснить проблему, попытаться решить. Хотя бы как-то помочь. Но тяжелый ком в горле, состоящий из издевательских «он тебе не доверит ничего», «молчит, значит, не хочет с тобой это решать» и «из тебя советник никудышный», перекрывает не только кислород, но и предотвращает всякую попытку рот открыть. Стоит уже перешагнуть себя. — А почему малыш Мегуми такой задумчивый в такую прекрасную ночь? — резко перед глазами Фушигуро появились две черные линзы очков. — Обычный я, — отвернулся он в сторону. И все-таки он еще такой ребенок. Наверное, никогда не перестанет им быть. Вот почему родители видят свое дитя таким же маленьким, несмотря на его возраст. — Не стоит обманывать меня. Я вижу, что что-то тебя беспокоит, — Годжо корчит задумчивое лицо, — неужели какие-то проблемы с учебой? — Нет, — раздраженно ответил Мегуми. — Неужели завалил тот тест по математике? — кажется, тогда родителей звали в школу из-за того, что многие неудовлетворительно написали работу. Только Годжо не позвали. — У меня почти самый лучший балл по ней, — Сатору гордится им. — Тебя никто не обижает? — это страшный сон любого школьника, хотя Фушигуро сам кого захочет обидит. — Да нет же! Все, отстань. Мегуми вырывается из визуального плена, устроенным Годжо, и собирается отойти куда-нибудь в сторону, чтобы эта пытка не продолжилась, но слышатся первые хлопки и радостные визги людей. Оба замирают, уставившись в небо, которое в миг разукрасили тысячи красок. Ночь превратилась в день. Нет, даже днем все не так освещено. Все покрыто красочными цветами: окна окраинных домов, водная гладь с множеством корабликов, напоминавшая тот стаканчик, в котором кисть от гуаши очищают, радужный мерцающий мост, черные очки Годжо и лица людей вокруг. Из небольшого пучка, что выпускают с громким звуком, рождается прекрасная картина, включающая ряд цветов, что гармонично смотрятся на черном фоне. Каждый участок ночного неба заполнен красками. На небе распускались самые настоящие цветы с зелеными стеблями и листьями. Их было так много, что они формировали пышные букеты. Появлялись розовые сердечки разных размеров. В эти моменты целуются парочки. Можно было увидеть просто искрящие золотые линии или заворачивающиеся в спираль искры. В один момент не видно ни одного кусочка неба. Только фейерверки. Годжо отрывает свой взгляд от лицезрения шоу и переключает его на Мегуми, предварительно усаживаясь на корточки. Что ж, улыбки он не увидел, лишь слегка приоткрытый рот, но точно почувствовал, что тронул душу мальчика и отвлек его от собственных раздумий. Может ненадолго, но секунда внутренней тишины дорого стоит. Он нежно поглаживал лохматые черные волосы, приложившись своей головой к нему. Они вместе смотрели на фейерверки. Годжо бесчисленное количество раз ходил на фестивали, но этот ему самый дорогой, который останется в его памяти и сердце навсегда. — Сатору, — обратился Мегуми тихим голосом, — спасибо тебе за лягушку... — Да не за что, — и все же не такая уж и странная эта игрушка. Спустя минуту Фушигуро снова неуверенно обращается к нему: — Как понять, что человек нравится тебе немного по-другому? Сначала Сатору показалось, что ему послышалось, показалось, но позже он понял, что спросил его Мегуми. Так вот, что его так волновало. Он это сам сказал ему. Он это сам сказал ему! Просто не верилось, не укладывалось в голове. Это так радовало и грело душу. Фушигуро сказал ему это с такими спокойными и невинными глазами. Сейчас главное не облажаться. — Ну смотри, — Годжо долго подбирает слова, исключает лишние и неправильные на его взгляд, боится неверно соблюсти границу, — есть просто люди, с которыми тебе нравится общаться. У вас там интересы схожие, например. Так вот, этот человек из той же категории. У каждого в жизни появляется человек, из-за которого начинаешь творить странные и несуразные вещи, потому что он заставляет чувствовать тебя то, что ни один другой не заставляет. Иногда он толкает тебя на действительно безумные вещи. Уж я то знаю. Прислушайся к себе и попытайся понять, что заставляет чувствовать именно он. Заставляет ли он быстрее биться твое сердце? Да, это очень сложно понять и при этом не ошибиться. Сам через это проходил. Но помни: не бойся ошибаться, ведь только ошибки делают нас сильнее. Тебе может быть страшно, но рано или поздно все-таки стоит рискнуть. Длинная пауза. — Просто знай, что у тебя есть близкие люди, которые всегда готовы тебе помочь. Не бойся обращаться к ним. Все, что он сказал, является правдой. Так страшно. Вдруг сказал что-то не так. — Спасибо тебе еще раз, — улыбаясь, произносит Мегуми.