Сицилиус

Минхо рассмотрел, кажется, каждую трещину на помятом жизнью и временем потолке. Царапинки, будто венки на теле человека, ветвились от одного угла комнаты к другому, образуя продолговатые, незамысловатые узоры. Эти полоски на потолке днём видно лучше, а сейчас они лишь слабо освещаются небольшим ночником. Бессонная ночь. Когда спать не хочется, а в голове варится каша из мрачных мыслей, всё кажется другим: кровать жёстче, воздух тяжелее, а плитка на полу холоднее. Минхо набрасывает на голое тело тёплую толстовку, которая должна хоть немного согреть и укутать от внешнего мира. Парень всегда задавался вопросом, почему же люди позволили этому случиться? Почему допустили эту катастрофу? Почему игнорировали всё то, что им говорили про предстоящую опасность и жизнь планеты, которую стоило беречь. Минхо отдал бы всё, чтобы вернуться в те времена, когда всё было хорошо. Когда планета была покрыта зеленью, существовали шумные города, была жизнь. Когда у него были близкие, увлечения и мечты. Потеря дорогих людей выжжена печатью на сердце, вырезана острыми ножами на душе. А ведь те люди были всем для него. Близких терять сложно. Всегда. Поэтому Минхо не хотел больше привязываться к людям, чтобы терять их ему было не так больно. Эгоистично? Быть может. Зато и им терять его будет не так больно. Жить ведь немножко проще, если заморозить своё и без того стеклянное сердце, выкидывая из него все свои чувства, будто мешок с мусором. Холодный воздух окутывает тело, а тишину разрезает лишь тонкий писк аппаратуры и камер. Широкая лестница остаётся где-то позади, когда Минхо оказывается в своём любимом месте. В уголке на самом верхнем этаже базы. Под звёздами. Он приходит туда каждый раз, когда образы и обрывки фраз кричат в голове, заставляя мысленно возвращаться в тот трудный день, когда он, будучи совсем ребёнком, лишился всех, кого считал близкими друзьями. Яркие звёзды встречают парня, но отдать ему свой свет они не готовы. Сейчас, посреди тёмной ночи, они освещают одно сердце, что так горько плачет на скамье, подобрав замёрзшие колени под себя, кутая их в широкой футболке. Джисон сидит тихо, давая волю всему, что накопилось. Ему тяжело. Может быть, его тоже душат призраки прошлого? Сердце, кажется, кричит о чём-то, но Минхо его не слушает. Не хочет слушать. Джисон справится сам. Он сильный. Так ведь? А если нет? После коротких рассуждений, Минхо возвращается к лестнице, скрываясь на нижних этажах базы. Пусть сегодняшней ночью звёзды будут обнимать кого-то другого.

****

Джисон не уверен, что его так слепит сегодня — кусочек солнца, что так старательно пытается заглянуть в окно Сицилиуса, или же счастливые улыбки Чанбина и Феликса, которые сидят в противоположной части спортзала. Феликс сидит на небольшом диване, а Чанбин устроил свою голову на его коленях, словно на мягкой подушке. Пальцы блондина утонули в тёмных волосах старшего, нежно поглаживая, пока сам Ли увлечённо рассказывает Чанбину о чём-то очень интересом. Они создают в комнате ощущение комфорта. Глядя на этих двоих, совсем забываешь о том, что мир почти сгорел, а на улице ходят мертвецы, жаждущие полакомиться чьей-нибудь плотью. Феликс и Чанбин, слово два кусочка одного пазла. Чанбин по комплекции крупнее, волосы его темнее, а шутки грубее. Феликс же наоборот. Его светлую макушку можно найти среди толпы за считанные секунды. Он не очень крупный, но по лицу за лишнее грубое слово тоже может дать. Хотя, ему это ни к чему, ведь вот она — его крепкая стена, мирно улыбающаяся на его коленях. Чанбин может сказать что-то обидное, а Феликс это сглаживает. Со получает травмы на вылазках, а Ли клеит пластыри, аккуратно дуя на рану. Они — Инь и Янь, молочный и тёмный шоколад. Они идеально дополняют друг друга. Джисон же чувствует себя лишним. Опять же, он будто горькая шоколадка в этой тёмно-молочной консистенции. Парень оставляет штангу на полу, перемещаясь на тренажёр. — Джисон, — Феликс улыбается, обращаясь к другу товарищу, что так резко переметнулся от одного предмета к другому, — Бинни сказал, что ты сегодня повёл себя очень отважно, хоть это и была твоя первая вылазка! Джисон отмахивается, поджимая губы. — Это всё Минхо. Он был рядом всё это время. — Это в его духе, — Чанбин утыкается носом в руку своего парня, что вдруг перестаёт ласкать его волосы, отвлекаясь на разговор с Джисоном. — Минхо всегда старается уберечь всех от ножа в спине и печени. — Ну да, он был одним из тех, кто хорошо со мной общался с самого начала, — Хан права рад, что Минхо стал помогать ему здесь. Возможно, они действительно стали друзьями за это время. — Здорово подружиться с ним… — Подружиться? — Чанбин вопросительно смотрит на Хана. — С Минхо нельзя подружиться. Он никого не подпускает так близко. — Но мы часто общались… — Перекинуться парой фраз несколько раз — это ещё не дружба. Не думаю, что ты можешь его считать другом. — Бин, не надо так, — Чанбин мгновенно получает лёгкий щелбан по своему носу. — Джисон, Минхо немного… своеобразный. Если он всё-таки подпускает тебя на шаг ближе к себе, то это хорошо! Может ты станешь ему первым другом. — Звучит так нереально, Ликси. Тренажёр служит для Хана скамейкой, на которой он обернулся всем корпусом к парням. Возмущение и растерянность окутывают Джисона. Минхо ведь совсем не отстранённый. Он учил Джисона боевым приёмам, помогал на миссии и помог справиться с внезапным приступом паники. Разве отстранённые люди будут помогать тебе со всем, за что бы ты взялся? — Почему вы считаете, что он такой холодный? — Мы здесь больше твоего, поэтому знаем Минхо лучше. Он не холодный, он очень хороший и даже… тёплый, — Чанбин вопросительно смотрит на своего парня, как бы уточняя, то ли слово он подобрал. — Но такое слово, как «друг» он вычеркнул из своего лексикона. Он не хочет цепляться к людям. — Но он дружит с Чаном и с Хёнджином. Я же видел, как Хёнджин смотрит на него, — Джисон закипает, вспоминая, как Хван защищал Минхо перед другими парнями. — Разве просто знакомые будут так защищать тебя? — Эй, новичок, он сам тебе расскажет, если сочтёт это необходимым. Тренажёр остаётся где-то за спиной, когда Джисон медленно покидает зал. Ли Минхо. Ли Минхо. Ли Минхо. Что же ему этот Минхо покоя не даёт? Из-за того, что пару раз утешил и обнял? Не стоит гнаться за каждым, кто хоть немного проявил внимание к тебе. Да, Хан давно не чувствовал тепла в свой адрес, но это не повод бросаться перед Минхо на колени. Он холодный и ему не нужны друзья. Он просто проявил сочувствие к Джисону. Просто помог, как какому-то бедному щенку у калитки. Взаимодействовал и общался с ним, потому что пришлось. Ничего нового. «Никакого Минхо» — твёрдо решил про себя Джисон, уткнув руки в карманы, а взгляд в белую плитку на полу бесконечных коридоров Сицилиуса. Он сам тебе расскажет, если сочтёт это необходимым. Но ведь Джисон должен знать точно, что от него хочет этот человек. Он хочет узнать, почему парень, который не хочет дружить и сближаться с кем-то, обнимает Джисона на полу, выслушивая его проблемы и давая своей футболке намокнуть от чужих слёз. Вот сначала Джисон узнает, а потом уже никакого Минхо. Хан уверенно бежит по выученным коридорам штаба, пытаясь вспомнить точную дорогу к комнате Минхо. Налево или направо? Вроде направо. А комната четыреста пять или четыреста шесть? Но Джисон не любит чётные числа, поэтому, собравшись с мыслями и вдохнув побольше кислорода, стучит в четыреста пятую комнату. Боже, какой же я дурак. Ломлюсь в комнату почти главного работника штаба, чтобы узнать, хочет ли он дружить. Ну действительно школьник. Блять. А может ещё успею убежать? Дверь отворяется, а серьёзный кошачий взгляд прожигает карие глаза напротив. Перед ним стоит Минхо, к которому он так бежал, чтобы поговорить, но слова застревают где-то в горле. — Я пришёл поговорить. — Давай, — Минхо открывает дверь шире, запуская гостя внутрь. Комната парня чуть комфортнее. По размерам она точно такая же, но на умывальнике стоит мыло со вкусом груши, а подушка чуть больше, чем у Джисона. В целом, разницы практически нет. — Я хотел спросить, почему ты помогаешь мне? Минхо мешкает, поднимая к лицу кружку с водой. — Ты в моей армии, поэтому я головой отвечаю за тебя, — сухо кидает он, опуская белую кружку на тумбу. Конечно. Он ведь должен следить за всеми солдатами. Джисон, какой же ты дурак. — Твоё психическое здоровье меня сразу напрягло, поэтому я и был рядом, мало ли что ты мог сделать в таком состоянии. Убежал бы ещё, — Джисон совсем поник. Да на что он вообще рассчитывал? И зачем рассчитывал? — Эй, Джисон, как дела у Лиён? — О, эм… Она в порядке. — Хорошо. А сам как? — Живой и убегать не собираюсь. Минхо опирается телом на тумбочку, рассматривая Джисона, сидящего на его кровати, с ног до головы. Плечи парня поникли, как только он услышал ответ на первый вопрос. — Тогда… Ты пойдёшь? А Джисону дважды говорить не нужно. Парень резко встаёт, от чего пружина кровати немного хрустит, и покидает комнату, кинув на прощанье хмурое «Бывай». Минхо так и остаётся стоять у тумбы, уткнувшись взглядом в только что закрытую дверь. Был ли он слишком холоден? И почему этот Хан Джисон, со своими грустными глазами и хмурыми бровями заставляет парня чувствовать вину. Возможно, Минхо подумает об этом немного позже.

****

В свои двадцать пять Чан планировал закончить университет, найти работу и, если конечно получится, открыть маленькое кафе в центре Сиднея. Он мечтал о том, что будет много работать, чтобы купить семье дом чуть больше того, что у них был, и жить счастливо. Но иногда в жизни всё идёт совсем не так, как мы планируем. В свои двадцать пять Чан не закончил университет, да и кафе не открыл. Он является главой спасательной организации где-то в Южной Корее. Как его сюда вообще занесло? Парень даже и не думал, что поездка в Сеул на выходные изменит его жизнь. По всем СМИ только и говорили, что-то о резком потеплении. Чан тогда не смог даже позвонить семье, ведь электричество пропало мгновенно. И он правда благодарен, что через несколько месяцев люди в военной форме, которые сразу выглядели пугающе, отвезли его в штаб Сицилиуса. — Кристофер, — мужчина в чёрном костюме нервно стучит ручкой о стол. Раздражает, но Чан не может сказать ему об этом, ведь он его спас от верной гибели, да и Чан терпеливый парень, — ты же знаешь, что сейчас происходит за стенами этого здания? Крис вспоминает крики прохожих, температуру под пятьдесят и людей, лежащих на улицах, что медленно покрывались из ниоткуда появившимся песком. — По всей планете раскиданы такие организации, как эта. Но, сам понимаешь, людей, которые могли бы взять на себя ответственность быть лидером, мало, — ручка наконец перестала биться об стол, зависая в воздухе. — Ты смекаешь, к чему я это тебе говорю? Чан, конечно, понял. Только почему именно он должен взять это на себя? Он ведь просто студент сиднейского университета искусств. Как его знания помогут в спасении человечества? — Конечно, сэр, — Крис кивает, нервно теребя рукав джинсовой куртки. — В таком случае, теперь ты — лидер «Сицилиуса», Кристофер. Надеюсь, что не зря мы доверили именно тебе этот штаб, — Мужчина встаёт с кресла, направляясь к выходу. — Кристофер, только помни, что этот штаб — не самый главный здесь, а ты не самый влиятельный. За тобой будут присматривать мои люди, поэтому не натвори глупостей, если не хочешь лишиться безопасного места. И Чан усердно работает на правительство, защищая людей, что живут под крышей Сицилиуса. Фотография родного города стоит в золотистой рамочке, успокаивая парня своим присутствием. Чан откидывается на спинку кресла, проводя рукой по тёмным волосам. Он сильный. Должен быть таким. На его крепких плечах целая организация и сотни людей, которым он обещал безопасность. И он сдержал слово. — Хён? — Чонин аккуратно стучит, прежде чем заглянуть в просторный кабинет. — Я принёс тебе чай. Кружка ароматного зелёного чая опускается младшим на стол. — Спасибо, Чонин. Помнишь, что я не люблю кофе? — Чан устало улыбается, принимая кружку в свои руки. «Я помню всё, что ты когда-либо говорил» — слова, застрявшие в горле. — Хён, можно мне уже заниматься чем-то более серьёзным, чем работа с бумажками? — Чонин, мы же говорили об этом столько раз, — Чан хмурится. — Ты хорошо справляешься с работой, которую выполняешь. Ты знаешь, что здесь к чему, а, в случае перевода тебя в другой отдел, мне долго придётся вводить в курс дела кого-то нового. Чонин закатывает глаза. Опять Чан ни во что его не ставит. А ведь Ян хочет показать, на что он способен. Он ведь не хуже Чанбина или того же самого Джисона, который уже ходил на миссии и остался цел и невредим. — Чонин, я буду рад, если ты продолжишь работать здесь, а не в пустыне, — «рядом» остаётся несказанным. Чан смотрит совсем без злости, на хмурого младшего, получившего отказ в который раз. Чонин никогда не отступает от своих целей, что Чану людям в нём нравится. Получив отказ, он будет просить и просить, пока не получит желаемого. — Чан? — Джисон бегает глазами по присутствующим, понимая, что вошёл совсем не вовремя. — Я позже зайду. — Мы закончили, — буркнул Чонин, покидая кабинет. Младший вылетает из кабинета, словно комета или ураган, оставляя после себя шлейф негативных эмоций. Джисон лишь успевает хлопать глазами на закрывающуюся дверь и спокойное лицо лидера, которого, кажется, вообще ничего не напугало в злом младшем. — Он обиделся на тебя? — Джисон ведь считает Чонина хорошим парнем, поэтому не хочет, чтобы он чувствовал себя разбито или обиженно. — Он не обиделся, Хан, — а Чан знает его, как свои пять пальцев. Знает, когда младший обижен, а когда просто делает вид, что обижен, чтобы получить желаемое. Он знает его достаточно хорошо. — Ты сказал, что мы можем поговорить, если мне будет нужно. Чан кивает, отставляя кружку чуть дальше. — Мне кажется, что тревожное чувство внутри меня живёт слишком долго. Я знаю, что ты не врач, но мне больше некому рассказать об этом. — Что тебя тревожит? — Мысли о прошлом, одиночество, чувство ненужности, беспомощности и тому подобное, — Джисон спокойно перечисляет свои проблемы, будто рассказывает о погоде. — Я бы не парился так, если бы это было нормой для меня, но раньше я никогда не испытывал такого. Ещё, я часто испытываю дискомфорт, находясь в больших толпах. Сегодня вот в столовой толкучка такая была. — Хан, я не доктор, но, по-моему, это из-за резкой смены обстановки. Ты много лет жил один, а здесь сотни людей, живущих с тобой под одной крышей. — Да, но у других же такого нет? Чан был бы плохим лидером, если бы допустил, чтобы у других тоже были проблемы такого плана. Да, Чан считает, что это его оплошность, раз он не дал Джисону того комфорта, о котором обещал. — Но ведь у тебя есть ещё одна травма из детства. Чан не хотел напоминать Джисону про сестру, которую убили прямо на его глазах, но Хан и без слов понял, о чём речь. — Что мне делать, хён? — Джисон, в твоей голове крутится большое количество мыслей, которые душат тебя. Ты же знаешь, что здесь есть люди, которые могут выслушать? Я знаю, что ты здесь совсем не один. Ты можешь рассказать мне, если желаешь, или же Феликсу, вы же дружите, да и он медик. Да, возможно не со всеми ты поладил, но кто-то ведь точно стал тебе близок? После тихого «угу» он продолжил. — Не держи всё в себе, Хан. Здесь есть люди, которым можно доверять. Минхо тоже говорил, что не стоит держать негативные эмоции в себе. — Я рад, что рассказал тебе. — Я здесь, чтобы уберечь вас от того, что может навредить. — Кстати, хён, почему ты не разрешаешь Чонину работать в войсках? — Видишь, не только Феликс стал тебе другом. Чан улыбается, допивая чай, принесённый младшим. — И всё же? — Я не хочу, чтобы он поранился там. Я хочу уберечь вас всех, но Чонин... — Чан задумался, пытаясь подобрать подходящие слова, когда дело касается Чонина. — Я не прощу себя, если с ним что-то случится, Джисон. Поэтому я и отказываюсь переводить его в армию. Здесь, в штабе, он всегда рядом, поэтому я могу быть уверен в его безопасности. Чан хочет защитить Чонина от всего того, что находится за пределами штаба. Он хочет быть рядом, чтобы уберечь его от солнца и обречённых. Хочет, чтобы и Чонин был рядом. — Он очень дорог мне, Хан, поэтому я хочу уберечь его. Может, это звучит эгоистично, но я хочу, чтобы он был здесь, потому что моя усталость немного спадает, когда мы общаемся, — а Джисон всё понимает. Он видит, как старший говорит, как он смотрит, когда дело касается Чонина. — Только ты ему не говори. — Хён, эта тайна уйдёт со мной в могилу, — а Джисону и не нужно говорить Чонину, ведь тот хорошо слышит, разместившись около двери кабинета сразу после того, как он вышел оттуда. Джисону не нужно говорить, ведь младший уже услышал то, что нужно, и уходит дальше по коридору, улыбаясь так искренне и счастливо, как, наверное, не улыбался никогда. Он больше, чем кажется.

****

— Джисон, у тебя хорошо получается! — Чонин подбадривающе улыбается, наблюдая за тренировкой Чанбина и Джисона. Правда ли у него получается так хорошо? А может просто у младшего хорошее настроение? Джисон опрокидывает Чанбина на спину, цепляясь за него крепкой хваткой. Лицо Чанбина, кажется, совсем не отражало испуга или переживаний из-за того, что его повалил новичок. Чанбин лишь по-чеширски улыбается, а потом переворачивается, меняя положение с Джисоном, оказываясь сверху. — Ну, а может и не так уж отлично, — Чонин лишь дёргает плечами, наблюдая за поражением друга. Видимо, похвалил он его слишком рано. — Надо было блок ставить не только на руки, — Минхо закатывает глаза, отворачиваясь от картины, вставшей перед глазами. – Так может ты ему покажешь? — Чанбин поднимается сам и помогает подняться Хану. Он мог, разумеется, и сам показать, но раз Минхо так хочет, то пусть показывает сам. Минхо нехотя поднимается с дивана, оставляя любимый журнал Феликса на небольшой тумбе, направляясь к Хану. Тот безразличный и холодный взгляд, который Ли дарит Хану, заставляет пробежаться табуну мурашек по медовой коже. Джисон пока не понимает, почему именно Минхо влияет на его тело так сильно, до мурашек на коже и мыслей в голове. — Встань в ту позицию и попробуй повалить меня. Джисон без труда валит старшего на пол, оказываясь сверху. — И в этом твоя ошибка, — Минхо охватывает тело Хана ногами, меняясь с ним положениями. — Ты делаешь акцент на руках, стараясь прижать их к полу, совсем забывая про ноги, — Минхо легонько пинает Хана в коленку. — Оказываясь сверху, ты оставляешь свои ноги между ногами противника, и это, Хани, ошибка. Размещай ноги так, чтобы зажать своими ноги чужого. В таком случае он не сможет прижать тебя к полу. Минхо взгляд не отрывает, рассказывает Джисону обо всём этом, глядя прямо в глаза. Руки его сжимают руки Хана, но совсем не грубо, а даже нежно. Тёплое дыхание согревает холодную кожу, создавая некий контраст температур. Волосы на теле дыбом встают от такого Минхо, лицо которого находился в нескольких сантиметрах от лица Джисона. Пользуясь моментом, Хан меняет положение, переворачивая Минхо и себя. Минхо лежит под ним, совсем спокойный. Карие глаза продолжают рассматривать глубокие глаза Джисона, тонув в них, словно в океане. — Вот так? — Джисон хмурится, ожидая одобрительного кивка или похвалы в свой адрес. — Совершенно верно, — шепчет Ли в лицо напротив, практически в самые губы, заставляя Джисона вскочить с места и покинуть зал. Минхо. Минхо. Минхо. Минхо. Почему сердце колотится? — Вот это ты его...повалил, — Чонин, наблюдавший за происходящим с дивана, сидит с чувством удивления внутри. — Чонина, ты чувствуешь эту атмосферу? — Да, Бин, пахнет чёртовыми искорками и неловкостью. Минхо вытирает руки об полотенце, ухмыляясь. Он даже не знает, что ему понравилось больше: победить в бою в который раз, или же огромные глаза Хана, что рассмотрели, кажется, каждый миллиметр лица Ли, пока тот удерживал его. Минхо и не заметил, как Чанбин покинул зал, а Чонин оказался совсем рядом. — Хён, у Джисона есть... проблема. Психологическая травма. — Зачем ты говоришь мне это? — Минхо хмурится, оставляя полотенце на крючке. Он не понимает, зачем Чонин рассказывает ему это. Младший тоже не имеет понятия, зачем говорит о чужих проблемах Минхо. — Почему-то показалось, что ты должен это знать, — бросает Чонин, прежде, чем покинуть зал. А Минхо остаётся наедине с собой и тревожным чувством внутри, ощущая, как оно медленно разрастается по всему телу, поглощая каждый его миллиметр.