Тот, кто меня хранит

      Цзян Чэн не мог, не мог в это поверить.       Не мог, даже после того, как услышал полные ужаса и боли слова: «Я упустил его» — из уст проклятого второго Нефрита. Он даже не стал говорить ничего о том, что идиота Су Ше, из-за которого все и случилось, Лань Ванцзи вытащить сумел, а его брата...       А его брата больше не было.       Бездонный омут утянул его во тьму и пожрал. В лучшем случае, когда старшие адепты изгонят тварь в одно из малых озер, запечатают и иссушат, среди сотен трупов, уже поглощенных им, отыщутся останки...       Цзян Чэн не мог продолжать. Он не мог поверить в то, что Вэй Усянь... Вэй Ин... Что его больше нет. Он ведь плавал как рыба, он был лучшим! Он был сильнейшим среди младших адептов Юньмэн Цзян! Он не мог умереть вот так нелепо...       Цзян Чэн не мог плакать. Горло словно пережало раскаленным обручем, но он не мог выжать из себя ни слезы. Может быть, потом, когда проклятый Омут отдаст ему тело брата... Может быть после того, как он убедится, что надежды больше нет... Только тогда он сумеет оплакать. А пока — он не верил.       Когда всех, кто выжил — всех, кроме Вэй Усяня! — собрали на берегу, Цзян Чэн отказался уходить. Кажется, он очень грубо послал Лань Сичэня туда, где не светит солнце. Ему было все равно: вымокший, опустошенный своей потерей, он сел на берегу под какой-то покореженной ивой и уставился на проклятое озеро, сжимая в руке ножны Саньду так, что накладки врезались в кожу до крови. Его не пытались образумить, первый Нефрит приказал оставить его в покое, и ученики улетели в Цайи. Цзян Чэн остался.       От озера несло тухлятиной и тьмой. Чем ниже опускалось солнце, тем сильнее становился «запах» тьмы, но Цзян Чэну казалось, что воздух становится чище. Он сидел на коленях уже несколько сяоши, ног не чувствовал, но и двигаться не хотел. Сознание словно уплыло в черную муть озерного ила, и то, что тьмой от озера уже не просто веет, а это давящее ощущение накатывает волнами, он понял не сразу. Днем затаившаяся в озере тварь никак себя не проявляла до момента, как они, словно глупые утята, не заплыли в ловушку. Что происходило сейчас? Радуется, что сожрала заклинателя?       Встать он не успел, а потом просто не смог. Ощущение чудовищного давления накрыло, как каменная плита, рухнувшая со скалы на крохотную мышку. Он распластался по земле, силясь протолкнуть в горло хотя бы крохотный глоток воздуха, набитого, казалось, стеклянным песком. Плеск волн превратился в утробный гул, в центре озера Билин что-то происходило, и Цзян Чэн не мог понять, что именно. Он вообще ничего не мог сделать, только лежать на поросшем травой песке, стискивая в одной руке рукоять Саньду, а во второй — пучок травы. Ему все казалось, что в озере разверзлась огромная пасть, и если отпустить траву, его затянет в эту пасть, перемелет и превратит в ничто, как брата. Сколько это длилось, он не знал, но после того, как в глубине что-то словно громыхнуло — звук был похож на тот, что издает лопающийся пузырь в болотной жиже, если бы он был в десяток чжанов шириной, — наступила зловещая тишина.       Озеро замерло, словно скованное льдом. И холод с него потек такой, как от пресловутых ледяных источников Гусу. Цзян Чэн не заметил, как скрутился в комок потревоженной гусеницей. Когда раздался плеск снова, он сел, обнимая себя руками, напряженно вглядываясь в ночную темень. Плеск звучал, как шаги обессилевшего человека, пережившего шторм и добравшегося все-таки до мелководья.       — Вэй Усянь! — позвал Ваньинь, в душе остро и больно прорастала надежда. — А-Сянь?       — Чэн-Чэн... — донеслось едва слышно, шелестом камышей и ив.       — А-Сянь! Где ты?       Цзян Чэн подскочил, охнул — ноги прострелило болью, заметался по берегу, силясь рассмотреть в безлунной черноте брата. И наконец увидел — сгорбленный, словно от невыносимой боли, сжавшийся наполовину в воде, наполовину на отмели, силуэт. Бросился туда, но остановился, ощутив толчок какой-то ледяной силы.       — Не подходи ко мне.       — А-Сянь!       — Я мертв, А-Инь.       Вэй Усянь поднял голову: мокрые волосы без ленты расплескались по плечам в обрывках ученического ханьфу. Под свесившимися на лицо прядями зажглись алым два огонька.       — Я умер в Бездонном омуте.       — Нет! — Цзян Чэн до боли стиснул Саньду, цепляясь за меч, как за последнюю соломинку, на пару цуней обнажил лезвие, тотчас запевшее зло и голодно, засветившееся синевато-белым, как молния. Клинок чуял нежить.       От застывшей у воды фигуры донесся смешок.       — Видишь, я не лгу. Я мертв, А-Инь. Прости. Возьми...       Плеснуло, вода вынесла под ноги Цзян Чэну Суйбянь. За гарду, спутавшись кистями с нефритовым украшением, цеплялся юньмэнский колокольчик чистого духа, глухо позвякивая.       — Скажи шицзе и дяде Фэнмяню, что меня больше нет. А госпоже Юй — что она была права, мое желание погеройствовать не довело меня до добра.       Цзян Чэн упал на колени, задыхаясь: горло словно удавкой перетянуло. Сказать он ничего не мог, глаза жгло, болело в груди так, словно в нее загнали ржавый нож и проворачивали, не давая сделать и вдоха.       — А-Инь. — Вэй Усянь не дышал, но говорил, и набирать воздуха в грудь ему для этого не требовалось, теперь Цзян Чэн это понимал. — А-Инь, ты меня предупреждал держаться подальше от Лань Ванцзи. Позволь вернуть тебе предупреждение: держись подальше от Лань. Под белыми одеждами прячется отнюдь не добродетель.       — А-Сянь... — выдавил Ваньинь.       — Мы были рядом с этим... Су Ше. Но руку Лань Ванцзи протянул только к нему. Держись подальше от лицемеров в белых шелках, брат. Бездонный омут больше никого не побеспокоит. Если понадобится помощь, пролей в воду немного крови и назови меня по имени. Вода может быть любая, главное, чтоб не в тазу и не в бочке, — Вэй Усянь рассмеялся, будто живой, только не звонко, а так, словно в горле у него клокотала дурная кровь. — Не забудь, ладно? Но я надеюсь, не увидимся больше. Нечего праведному заклинателю, наследнику Великого ордена, водить дружбу с нежитью. Прощай, А-Инь. Скажи шицзе, что я ее люблю.       Над озером потек туман, и в этом тумане силуэт мертвеца растаял, растекся чернильной кляксой в белесом молоке. Только после Ваньинь завыл, прижимая к груди два меча и колокольчик, раскачиваясь, словно полоумный или пьяный. Так его и отыскали утром Лань Сичэнь и Лань Ванцзи. Цзян Чэн не смотрел на них, баюкая в объятиях мечи, не ответил ни на один вопрос, а по возвращению в Юньшен отправил отцу вестника.       Цзян Фэнмянь прилетел в Гусу уже к вечеру, а на следующий день покинул орден Гусу Лань вместе с сыном.