rookie therapist notes

×

Намджун после первой истории даёт себе пару минут, чтобы подумать ещё. Во-первых, он все ещё стоит перед выбором — у него до сих пор есть возможность свернуть с пути и закрыть ежедневник, пока он не влез по самые уши. Во-вторых, немым знаком вопроса крутится автор — тот самый профессионал, чьей руке принадлежат записи. Намджуну любопытно, словно ему лет десять и он с упоением читает новенькую энциклопедию, которую ему подарили на день рождения. Только сейчас вместо энциклопедии у него в руках крутится кубиком Рубика анонимная личность. Полупрозрачная и неуловимая, как призрак, а не реально существующий человек. Намджуну хочется вообразить, что эта загадка специально оставлена для него, а не во всем виноват случай. Но Намджун слишком реалист, а потому — все прекрасно понимает. Господи, это ведь все ещё не его дело . Господи, это ведь все еще хреновая перспектива. Рука сама тянется к странице и перелистывает её. Как бы подсказывает, что Намджун заколебал уже со своей вечной рефлексией на пустом месте. Что раз уж взялся за идиотский поступок, так закончи будь добр, блин, чего началось-то? Намджун закусывает губу и жмурится. Намджуну хочется отрицать все до последнего, как будто на него с осуждением уже воззрился хозяин дневника и все его клиенты. Но Намджун не может противостоять своему природному любопытству, которое напрочь затыкает и голос разума, и совести. А потому — он читает дальше.

×

водка-спрайт: чон хосок

Многим может показаться, что Чон Хосоку повезло — он родился в очень обеспеченной семье и с самого детства не знал, что это такое — отсутствие денег. Многим может показаться, что Чон Хосок вытащил золотой лотерейный билет и выиграл эту жизнь: благосклонные родители всегда только поощряли его интересы — вот он, весь мир, бери скорее. Да, малыш, вообще все, что захочешь! Многим может показаться, что Чон Хосоку финансовая свобода открыла множество дверей, а родительская лояльность научила знать себе цену. И да, они будут безусловно правы. Но это совсем не значит, что Хосок был свободен. Действительно свободен. Можно сколько угодно говорить об ответственности и благодарности, рассуждать о тяжести неоправданных ожиданий, но ничто не бьёт по тебе сильнее, чем ты сам. И, о, Хосок это прекрасно знает. На самом деле, он и правда хотел бы верить, что карманы, набитые деньгами, прокладывают дорогу куда угодно. Хотел бы верить, и даже верил поначалу. Относился ко всему вот так, как воспитали с самого детства, полного любви и заботы: слишком по-доброму, слишком открыто, слишком доверчиво. Просто слишком. Наивно думал, что быть искренним — это нормально. Что быть собой — это в почёте. Что дружить — это правильно. В реальности же все обстояло куда проще: деньги обеспечивали тебе классные шмотки, люксовые тачки, хорошее образование, красочные путешествия, закрытые тусовки золотой молодёжи и ноль, ровно ноль той самой искренности. Всё было и правда просто — люди любили деньги. Люди не любили людей. Поломанные розовые очки разлетелись на осколки и резали больно. Оставляли глубокие порезы, которые со временем грубели, но никуда не пропадали, мерцая на подкорке уродливыми, жирными шрамами. Когда обнаруживаешь, что все, чем ты окружён — это бесконечный парад тщеславия и фальши, а дружбы, которой и правда очень хочется, ровно ни на грамм, то становится противно. Так противно, что аж выворачивает и вокруг смотреть не хочется. Как он мог быть таким глупым и верить в сказки, что все в мире — по любви? Что люди — это по любви? Сейчас он улыбается, когда об этом думает. Смеётся заливисто, прямо хохочет до слез. Какой же откровенный пиздеж. Люди готовы пойти на все, чтобы заполучить лакомый кусок. И лакомый кусок — это ведь даже не сам Хосок в данном случае, а его деньги. Он готов составлять целый список и ставить рядом с пунктами галочки. Уверен, что наберётся прилично, потому что за свои двадцать семь он повидал многое. Наигранность? Есть. Сублимация? Конечно. Притворство? Ещё бы. Продажность? Дайте два. Лицемерие? Куда ни плюнь. Предательство? О, дружище, присядь-ка, таких историй рассказать — пальцев не пересчитать. Хосок уже давно не плюётся и давно историй не рассказывает. Хосок, вообще-то, смирился — ходит в солнцезащитных очках, чтобы не видеть эти остопиздевшие лица, лучезарно улыбается, растрачивает свою неиисякаемую энергию просто по привычке, а не потому, что хочется. Загоняет себя в мыло во время тренировок и старается выплеснуть все под агрессивные хип-хоповые биты в танце. Потому что только там чувствует себя свободным. Нет, безусловно, у него прекрасная семья и замечательная сестра, но ощущение оков и какой-то дешёвой продажности никуда не исчезает. Хосок заперт в своей невъебенно дорогой, фешенебельной и, конечно же, комфортабельной клетке без возможности выхода. Но клетка, пускай и отделанная по последнему слову, все ещё остаётся клеткой. И сути это совершенно не меняет. Хосок заебался ужасно. Хосоку бы прокричаться и найти простой человеческой поддержки и честности — такой, какую он может дать сам. Другим, но не себе.

×

Намджун забывает и про сухой рамен, который собирался съесть по дороге, и о бутылке воды, и о своей тусклой надежде вдохновиться по дороге пейзажами столичной окраины. У него самого никогда не было достатка, но он прекрасно знал, что весь мир — от верхушки до самых низов — работал на деньгах. Он сам это прочувствовал на своей шкуре прекрасно. Творчество, писательство, искусство: все это рассматривалось с позиции потребительства и продукта. Продастся — не продастся. Не продалось — провалилось. Дерьмовую ты книгу написал, Намджун. На переферии мигало красным — долги. Неудачник. Не вытянул. Не смог. А ещё, помимо всего прочего, Намджун совершенно прекрасно понимал Хосока в вопросе отсутствия доверия. Потому что он сам — доверять себя боялся.

×

Судьба оказывается милостива, судьба оказывается щедра на случаи и шансы. И судьба этот шанс Хосоку даёт, когда тот по ошибке оказывается в простеньком баре. Он просто сбегает, просто вот бежит и не видит вокруг себя ничего — его тошнит от вылощенных лиц и фальшивых улыбок, тошнит от всего этого блядского маскарада, где ему отвели играть роль. Хосок заебался, играть ему больше не хочется. Хочется верить, что и сейчас его поддержат родители, как в детстве. Хочется верить, что на этот раз у него все получится. На какое-то время он забывает о счетах и суммах, что там лежат. Забывает о деловых встречах и гламурных вечеринках. Снимает крохотную комнату на отшибе Сеула и устраивается работать официантом на раздачу; зубрит от корки до корки меню и учится базовым навыкам выживания — выживания в простом обычном социуме, а не в ограниченном золотом шаре. К удивлению самого Хосока, ему помогают. Не из соображений того, что им за это потом заплатят, ведь они не знают, каким капиталом он обладает. Ему помогают просто, потому что — потому что все начинали, потому что все люди разные, потому что клиенты средней руки совершенно точно не всегда в настроении и могут нагрубить так, что глаза на лоб полезут даже у самых терпеливых. У Хосока интересуются увлечениями. Спрашивают вообще обо всем на свете, но не из чистой вежливости, а из настоящего интереса. Юнги, который со стороны выглядит весьма требовательным и закрытым, оказывается очень добрым и умым. А еще он пишет клёвые треки, под которые так и тянет танцевать. А ещё — он после работы ходит в бар. В бар Хосок идти сначала отказывается. Не может отделаться от чувства подвоха и развода — с алкоголем, все-таки, он становится куда развязней и искренней. А искренним быть — не в почёте. Юнги смеётся и говорит, что пьёт там только кофе. Лишь иногда — каберне-совиньон, и то в особенной компании. Пожимает плечами, ну, как хочешь. Не настаивает. Не давит. Не заставляет. С Хосока спадает лоск постепенно, шматами отслаиваясь и сдирая с него многолетнюю броню недоверия, которую он построил, чтобы защититься. Хосоку просто так улыбаются. Нет, ну вот реально. Просто так все ещё дружелюбно приглашают выпить, напарник же все-таки, коллеги, чего ты сомневаешься, пошли? — Пошли, — отвечает Хосок. И несмело улыбается в ответ. В баре неподалеку заказывает всего один стакан водки со спрайтом, всего один, потому что знает, что если выпьет больше, то точно выложит Юнги все как духу. А услышать реакцию боится. Его танцы вызывают бурные овации, свист и неподдельное восхищение. Хосока ошарашивает, как молнией в грозу — он впервые смотрит на мир без очков вообще, и ему кажется, что все вокруг сверкает. Красиво. Он ощущает, как внутри выстраивается что-то хрупкое и с каждой минутой крепнет, уверенным стуком отдаваясь в груди. Дружба. Доверие. Честность. Искренность. Впервые за долгое время Хосок по-настоящему свободен.

×

Намджун жадно пожирает страницы взглядом, впитывая в себя строчку за строчкой, прокручивая в голове, визуализируя — он и не помнит уже, когда в последний раз так зачитывался, чтобы едва не проехать собственную остановку и выскочить впопыхах, лишь краем сознания соображая, в какой из реальностей находится на самом деле. Некоторые могли бы это назвать чужим грязным бельём и примеркой скелетов в шкафу, которые тебе не пренадлежат — Намджун бы покивал и абсолютно согласился, вот честно. Но история плелась слишком уж органично, невольно заставляя продолжать чтение, не отрываясь — словно бы боясь пропустить какую-то мельчайшую, но ужасно важную деталь. Намджун поглощал каждое предложение с таким живым интересом и так лихорадочно, что сам невольно удивлялся. Он никогда бы не подумал, что чья-то любительская рукопись, толком не имевшая под собой литературного контекста, могла бы так его зацепить. Вот бы ему тоже — помогла эта заветная судьба, под которой, бесспорно, крылась личина автора. Вот бы этот человек пришёл к нему и тоже — разобрал все то дерьмо, прокручивающееся у него в голове, и помог найти выход. Вот бы — Но у Намджуна есть только он сам. И в этом, на самом деле, и правда не было никакой трагедии, просто... Просто так случилось. И все. Внутри все дрожало и отдавалось гулом. Пустота ухала и грохотала, кубик Рубика с новой загадкой в голове неистово крутился и щелкал. Намджун пытался собрать все воедино, но понимал — пока что картина только проступала лёгким наброском. И все-таки, он искал между строчек не только историю Хосока. Он искал самого автора дневника. А находил почему-то — самого себя.