rookie therapist notes

×

В этот раз Намджун решает не угадывать. Стрелка на наручных часах совсем близко подбирается к отметке в шесть тридцать, а значит, ехать осталось всего ничего. Прощаться с историями ежедневника, как и отрываться от них, ужасно не хотелось, поэтому он прикинул, что успеет прочитать ещё одну точно, пока поезд несётся вперёд по рельсам сквозь эстакады, зелень и дома. Вокруг разворачивалась жизнь. А Намджуну казалось, что он успел прожить уже пять чужих за такой смешной срок — каких-то там двадцать с небольшим минут. Именно, что не просто прочитать успел, а прожил. По-другому это чувство резонанса он описать не мог: что доктор Ким, что его клиенты показывались на страницах так живо и красочно, что заставляли на какой-то момент забыть о том, где находишься вообще. Намджун уже не терзал себя никакими муками совести. У него под пальцами вырастали вместе с чужими чернилами не просто записки, а полноценные истории, которые можно было развернуть в один единый масштабный сюжет, основанный на психологизме и особенностях характера. И пускай Намджун не очень-то разбирался в людях, но доктор Ким давал отличную опорную базу и почему-то вселял уверенность, что что-то могло и получиться. Что-то большее, чем пустой лист открытого документа на стареньком ноутбуке, от которого тошнит до белых пятен в глазах. Но для начала — записка. Это сейчас казалось куда важнее, чем призрачные планы и вновь сомнительные перспективы писательства. Это сейчас казалось куда важнее, чем он сам.

×

пиво с соджу: ———

Он никогда не имел особых талантов и все выполнял сносно: сносно учился, сносно работал, одевался сносно и, в принципе, был вообще весь сносный. Лицом вышел, правда, и готовил ничего так, если это и правда стоит строчки упоминания. И ещё совсем немного разбирался в людях. Их эмоции и чувства откликались в нем, как эхо в пустом глухом тоннеле — мощным резонансом и рефлексией внутри, заставляя каждый раз перелопачивать и перемалывать самого себя, но правильно рассмотреть и считать. Ему просто хотелось помогать. Потому что счастье вокруг — это классно. И он думал, что у него это получается тоже сносно, как и все остальное. Когда тебе позволяют разобраться в чужой голове, то это, бесспорно, очень лестно. Это заставляет чувствовать себя нужным. Думать, какую значимость привносишь в переплетение жизней вокруг. Его это ужасно радовало. Ему казалось, что так он становился с человеком ближе, но совсем забывал, что

это работает только в одну сторону.

Он мог читать людей как открытые книги и всегда брался помогать, когда чувствовал, что нашёл ключ к очередной разгадке. Чинить других, поломанных судьбой, было всегда интересной и трепетной работой. Он никогда не делал её спустя рукава — всегда выкладывал все, откликался всем своим нутром, иногда даже слишком отчаянно выгрызал дорогу для других, потому что верил — они этого достойны. Неважно, что ответственность давит на плечи. Неважно, что чужие слезы бьют под дых каждый раз, когда приходится пересобирать по кусочкам со всей острожностью. Неважно, что со стороны это могли посчитать методом жилетки. Неважно, что все удары боли приходились по нему самому. Неважно, что сам он чувствовал — он сам предлагал помощь, и он помогал. Искренняя благодарность какое-то время помогала держаться на плаву. Искренние взрывы чужого счастья тоже — временами спасали, вытягивая из водоворота, стремительно расходившегося под рёбрами. Он никогда не жаловался и всегда старался улыбаться. По вечерам исправно пил несколько банок пива с соджу. И просто бесконечно смотрел на тёмный занавешенный квадрат окна. Он делал все в жизни сносно, а потому ещё давно поставил для себя простые, исполнимые приоритеты: защищать и оберегать близких, помогать советом и делом по возможности, всегда стараться быть рядом, быть тем самым неискоренимым стержнем поддержки, в котором нуждается каждый в моменты отчаяния. Так вышло, что такого стержня у него самого — не было. Он совсем забывал, что

это работает только в одну сторону.

Он думал — привыкнет, и утешал себя тем, что этого и хотел. Люди вокруг привыкли видеть в нем крепкий фундамент, он привык этим фундаментом для них быть. Не привык — понимать, что сам в таком нуждается тоже. Не привык — когда каждый вечер глядел в тёмный квадрат окна, пытаясь найти в себе что-то, что действительно было бы им, а не осколком чужих тяжёлых воспоминаний и вновь перештопанных жизней. Вопрос, который он себе задавал каждый день (ктояктояктояктояктояктояктоя) утопал в чужих историях. Вечный отчаянный крик в груди заглушался. Пустота, лишенная огня, систематически затыкалась, потому что другим нужна помощь. Потому что он сам протянул руку навстречу. Ему бы просто человека, который бы его понял — не жалел, как какую-то побитую собаку, просто понял и кивнул. Похлопал бы по плечу ещё, может. Если совсем припрет, обнял бы. Но такого человека не было. Не складывалось. Наверное потому, что он просто был сносным и ничего особенного из себя не представлял.

цепляться из последних сил; вгрызаться с остервенением; пытаться собрать остатки себя;

Но он забыл, что это такое — быть собой. Вся его память, казалось, была соткана из историй чужих жизней: из историй радости, горя, боли, счастья, краха, любви. Собственных историй у него не осталось. Те, что были, стёрлись под тяжестью других. Он стал шестеренкой в огромном механизме. Нужной шестеренкой, бесспорно, но такой бессмысленной по отдельности и такой пустой, что аж звоном отдаётся в ушах. Он всегда говорил: "пожалуйста, позаботьтесь о себе", потому что действительно считал это важным. Для них, не для себя. Для себя — у него полный холодильник пива с соджу и тёмный квадрат окна, в который можно пялиться вечно, так и не найдя никаких ответов. Потому что их никогда и не было. Потому что нырять в себя тогда казалось ненужным, а нырять в себя сейчас — это гиблое дело от начала до конца. Никто не выживает в вакууме. Так работает физика: в вакууме нет ничего, даже воздуха. Ты там задохнешься в момент. Игнорировать его, правда, тоже невозможно, он пытался. Но этот вакуум дорос до таких размеров, что выжрал не только нутро, но и всю его сущность, грозясь утянуть за собой и остальных. Но скрывать его все ещё получается. Главное — улыбаться пошире. Главное — всем помогать.

×

Намджун насильно выдирает себя из записки, чтобы отдышаться. Надо хотя бы немного успокоиться. Надо отвлечься, дать себе минуту, чтобы прислушаться к дрейфовавшим внутри эмоциями. Там колышится нервно, закручивается. Там отзывается на каждое небрежно выдавленное чернилами на бумаге слово. Намджун ведь тоже не представлял из себя ничего особенного и все делал сносно. Кроме готовки, правда. Намджун ведь тоже потерялся. Намджун ведь тоже забыл кто он такой. Намджун ведь тоже утопал в одиночестве и не мог выплыть. Намджуну ведь тоже пусто и стыло. Никак и в нигде. Намджун понимает. Понимает так хорошо, как никому бы не пожелал понимать. Понимает, потому что находит в себе слишком много совпадений. В груди неприятно скребет, воет все громче, а под рёбрами кутается неприятное волнение. Это была первая записка, которая цепляла настолько, что хотелось то ли поскорее дочитать до конца, то ли захлопнуть прямо здесь и сейчас и больше никогда к чтению не возвращаться. Ощущение подавленности и пустоты в Намджуне отзывалось побратимым эхом. Это был особенный случай. Настолько особенный и настолько близкий Намджуну, что по плечам прокатывались неприятные мурашки, а в горле пересыхало постоянно. Он впервые жалел, что ежедневник не сможет найти своего хозяина. Он впервые захотел найти хозяина самостоятельно. Намджун хотел бы сказать очень многое. Или просто хотя бы — посидеть с этим человеком рядом. Но вместо этого у него был полупустой гудящий вагон, город Коян округа Ильсан за окном — город, в котором он родился и в котором надеялся найти себя снова. Страница все ещё маячила перед глазами. Намджун рвано выдохнул, сжал покрепче корешок ежедневника в широкой ладони и занырнул обратно.

×

Он просто хотел, чтобы люди вокруг него были счастливы. Думал, что так счастлив будет и он, но совершенно забывал, что

это работает только в одну сторону.

Чинить других — тяжело, но исполнимо. Сносно, по крайней мере. Починить себя — невозможно.

×

Намджун переворачивает ещё страницу в надежде увидеть там продолжение истории. Его встречает абсолютно чистый лист и сбоку нарисованные жирно кресты. Это... Все? Ситуация не разрешена. В горле нестерпимо першит, а внутри, кажется, что-то обрывается и с грохотом разлетается на осколки. Намджуна разрывает и потряхивает. Руки дрожат так, что бутылку воды удаётся открыть только с третьего раза. Приходится даже проморгаться и старательно попытаться сфокусироваться на стремительно приближающейся платформе остановки, к которой мягко подползает поезд. Нет. Нет. Нет. В это не хочется верить совсем. Это неправильно. Несправедливо. Так быть не должно. А ещё — это слишком больно. Настолько слишком, что в руки себя взять получается с трудом. Через силу напомнить себе, что он, вообще-то, взрослый человек. Что ситуация к нему не относится. Не касается. Касается, относится, — отдаётся ревущим эхом внутри. Намджуну кажется, что от него оторвали кусок и вышвырнули валяться на придорожье, истекая кровью в агонии. Намджуну кажется, что если поезд не остановится прямо сейчас и не откроет двери, выпуская внутрь спертое дыхание лета, то он сам — задохнется и потонет окончательно. Это пиздец. Феерический пиздец. У Намджуна слишком много вопросов. Слишком много вопросов и — собранный кубик Рубика.