rookie therapist notes

×

Ревущая лавина внутри не успокаивается, когда двери с тихим шипением закрываются, а дорога толкает поезд снова вперёд. Осталось лишь пять каких-то жалких минут, и — конечная. Намджун думает лихорадочно, как будто времени у него осталось и правда — вот эти пять минут. Он бережно закрывает дневник и кладёт его в сумку. Оставлять его безымянным и брошенным здесь казалось каким-то вопиющим кощунством. Не после того, что он прочёл. Не после того, что он пережил. Намджун это просто так не оставит. По-хорошему, этот ежедневник должен вернуться к его законному хозяину, но найти призрачного и неуловимого доктора Кима — это невыполнимая задача. По крайней мере, сейчас. У Намджуна от одной только мысли сердце сжимается, а в голове начинает глухо гудеть. Потрясение сковывает железной хваткой горло, эмоции так и рвутся наружу — приходится выдыхать коротко и через раз, чтобы сохранять хотя бы видимое спокойствие. Намджун сейчас даже думать нормально не может: у него все ещё подрагивают руки, а в голове так много вопросов, что ему кажется — если он сейчас их не отпустит, то либо свихнется, либо разрыдается. Вот натурально разрыдается, как настоящий ребёнок, еще не научившийся справляться с обидами и несправедливостью этого мира. Как ребёнок, для которого ощущение понимания и при этом абсолютного одиночества настолько велико и неподъемно, что он не справляется. Намджун не справляется тоже. А потому делает то, что умеет лучше всего, когда эмоции захлестывают с головой. Он начинает писать. Достаёт совершенно обычный блокнот, который раньше использовал для набросков и построения скелетов сюжетов, выуживает из кармана ручку, и пишет. Пишет много, грязно, остервенело марая листы, размашисто и крупно. Позволяет всему этому огромному, давящему и необъятному вылиться на бумаге — в немом отчаянном крике души. Шагать в пропасть неизвестного оказывается не так уж больно и страшно.

×

Он даже не сразу понимает, что доехал до конечной. Поезд с открытыми дверьми стоит уже несколько минут, а все остальные пассажиры поспешили покинуть свои места — остался только Намджун. Весь собравшийся и сосредоточенный, решительным размахом руки чиркающий бессвязную, но такую откровенную писанину в простеньком неприметном блокноте. Наверное, потом он его выбросит. Наверное. Может быть. Но не сейчас. Поезд как будто бы ждёт. Поезд как будто бы понимает, что Намджуну сейчас вот вообще не до этого — ни до мира вокруг с его текущей в собственном темпе жизнью, ни до какого-то там графика и расписания, ни до того, что он уже доехал до конечной. Молодой человек, дальше некуда. Молодой человек, это — финиш. Намджун захлопывает блокнот с пронзительным свистящим звуком. Встаёт со своего места, закидывает на плечо сумку и идёт вперёд: прочь со станции по оббитым кафелем переходам и тоннелям, прочь от гула метро и стука рельсов, прочь от того самого места, где перед ним фактически догола разделись и заставили раздеться его самого, рассматривая и указывая на каждый изъян. Взгляд Намджуна решительный и горящий. Опасный. Будто бы говорящий: "не стой на моем пути, не связывайся". Такой взгляд бывает лишь у тех, кто абсолютно точно определился с тем, чего хочет. Такой взгляд бывает лишь у тех, кто абсолютно точно уверен — раз хочет, то добьётся. Рев в груди успокаивается, на смену приходит глухое затишье, как после жестоко барабанящего по крыше ливня с рассекающими молниями на полнеба и оглушительной грозой. Намджуна, конечно, попустило, но у него все еще слишком много вопросов. С кубиком Рубика, правда, он действительно знает что делать. Он знает, а значит — добьётся.

×

Полседьмого утра. Намджун заворачивает в самый ближайший круглосуточный магазин на углу, на ходу покупая быстрорастворимый кофе. У высоких стульев и крошечного, узенького стола в длину витрины, предназначенного для остановки на быстрый перекус, долго ищет розетку. К своему облегчению — находит. Старенький ноутбук мигает и открывает абсолютно чистый лист. Но в этот раз Намджун не чувствует ни раздражения, ни усталости. Честно говоря, на этот лист ему плевать абсолютно — всего-то инструмент для письма, не больше. Свое равнодушие он закрепляет каким-то лёгким недоумением. У него, все-таки, сейчас есть проблема поважнее. Собранный кубик Рубика будоражит ум. Это не просто какая-то обыденная встряска, это ведь действительно — вытяхнутая наружу душа и перелопаченные с ног до головы внутренности, о которых принято помалкивать. Все и помалкивали, только ежедневник — говорил. Намджун решает взять на себя смелость тоже — сказать так, как он умеет. Тихие удары по клавишам разносятся в резонансе с тихим жужжанием кондиционера. Намджун не задумывается, как он пишет; он не задумывается о подходящести и уместности, он печатает взахлёб и изредка бросает взгляд на исписанные страницы дневника. Гора одноразовых стаканчиков с испитым кофе растёт, рамен давно заварен, так и не тронут — успел остыть. За спиной Намджуна проскальзывают редкие покупатели, кто-то садится за другой край стола и быстро расправляется с купленной едой. Иногда к нему подходит продавец и чисто из вежливости спрашивает, все ли у него в порядке — Намджун отмахивается и вновь возвращается к письму. Он не отвлекается. Всё вокруг кажется ему совершенно неважным и мелочным, каким-то лишенным смысла и до смешного простым — он курсирует по собственному выстроенному миру среди рисующихся под веками метафор и оборотов, которые появляются словно из ниоткуда. И этому потоку нет конца. Намджун подчиняется и послушно транслирует все сразу же. У него нет лишнего времени на раздумия. Он чувствует, что если не напишет об этом здесь и сейчас, то не напишет об этом никогда. Он чувствует, что написать об этом не просто нужно, а просто жизненно необходимо. Он чувствует, на самом деле. А раз он чувствует, то пишет. Встаёт из-за стола он лишь тогда, когда у него перед глазами мельтешат чёрными строчками отпечатанные первые сорок страниц — готовая первая глава. Намджун пробегается взглядом по тексту, кивает удовлетворённо и снова — не раздумывая — отправляет это все прямиком в редакцию. Подкрепляет коротким объяснением с извинениями, что наконец нашёл о чем писать. Говорит, что все будет отсылать по сорок страниц и дальше. Обещает, что закончит книгу в рекордно короткие сроки — лишь бы приняли. Только на этот раз в своих обещаниях он уверен. Потому что Намджун, в конце концов, человек не только слова, но и дела. Если уж взялся, если уж начало положил, то точно закончит. Он выходит из круглосуточного магазина только тогда, когда на горизонте меж узких улочек виднеется розоватая полоска рассвета. На часах снова к шести утра. Зарей разгорается новый день, Коян дремлет, погруженный в пыльные сны горячего лета.

×

До родителей он так и не доезжает. А это означает, что в необходимой лжи надобность отпадает — остаток денег он тратит на билет в обратную сторону и садится в первый же поезд, который идёт до Сеула. Только там, под жужжание станции и тихое перещелкивание электроприборов, наконец понимает. В полной мере осознает, что вообще сейчас произошло. Он писал. Причём писал так забвенно, не останавливаясь и не сомневаясь, что потратил на это целый день. Целый день — и не заметил. В последний раз, наверное, такое на него накатывало ещё в далёком студенчестве, когда он горел мечтами и планами на будущее. Когда не имел никаких трудностей в том, чтобы выразить себя, развернувшись в тексте во всю ширь. Когда над ним угрожающе не висели ни долги, ни творческий кризис. Когда он был свободным. Свободным от загнанных внутрь рамок, от предрассудков, от вечных сомнений и страха ошибки. Свободным от неуверенности, что книги его будут продаваться плохо и что он вообще никогда — признания не сыщет. Свободным по-настоящему. В Кояне он хотел найти себя, найти ответы на извечные вопросы о том, что он из себя вообще представляет, вернуться к истокам и вспомнить почему вообще когда-то взялся писать. Но вместо этого нашёл кое-что другое. И это кое-что было куда ценнее, чем все остальное. Это кое-что мигом перерезало накопившиеся сомнения, страх и оковы, которыми он когда-то сам себя связал. Избавляло от усталости и пустоты. Заставляло жить. Это кое-что и было — этой свободой. Сквозь навалившуюся на плечи дрему Намджун краем сознания выхватывает лишь одну мысль — доктора Кима стоит хотя бы поблагодарить от всего сердца. С этой мыслью он засыпает. Впервые засыпает, ни о чем не беспокоясь.