rookie therapist notes

×

Сокджину в жизни никогда особенно не везло, но этот день он совершенно точно запомнит надолго: перечеркнет красным в календаре, чтобы не стирать из памяти и каждый раз себе говорить — вот она, причина всех несчастий, вот оно, с чего все начиналось. Свидетелями этой безумно кинематографичной и такой же безумно тупой сцены становятся Тэхён и Чонгук. Они, конечно, находятся в абсолютном восторге и чуть ли не начинают подпрыгивать на месте от предвкушения: радостные улыбки озаряют это утро и светят всем возможным энтузиазмом. Удача решила влепить Сокджину смачную пощечину. Охуенно просто. Лучше не бывает. Сокджин давит горькую усмешку и спешит запить её стаканом воды залпом — в горле першит. Сцена очень быстро успевает развернуться до масштабов пиздеца, потому что отказать горящим идеей Чонгуку с Тэхёном равняется примерно месяцу немилости, ворчанию и неодобрению, а он сейчас совсем не в той форме, чтобы с этим всем разбираться. Принять на работу Намджуна вообще попахивает добровольным подписанием приговора на вечное недоразумение: тот явно не успокоится до тех пор, пока не добьется желаемого. И плевать, что Сокджин понятия не имеет, чего на самом деле Намджун хочет. Сам Сокджин очень хочет махнуть на это все рукой, погромче хлопнуть дверью и пропасть на пыльных улицах шумного Сеула навсегда. Раствориться в гулком эхе толпы и воющем реве машин среди тысячи отголосков такого живого и огромного города. Города, где ему нет места. K O R E был последним оплотом, отчаянной надеждой стать больше и сильнее, но Сокджин давно уже чувствует себя маленьким, ничтожным и совершенно пустым. Не получилось. Не повезло. А теперь ещё и — Намджун. Намджун, который читал его записки от корки до корки. Намджун, который нашёл в себе смелость и наглость, чтобы появляться здесь снова и снова. Сокджин думает, что это, наверное, самое сильное проявление чувства жалости и вины, которое он когда-либо видел. И почему это должно было стать снова обязательно его проблемой? Почему оно должно было стать его проблемой тогда, когда он сам уже раскрошен в труху, когда собирать себя не имеет смысла, не стоит никаких усилий, когда... Приходится себя остановить, чтобы напомнить — они всего лишь чужаки. Подумаешь, кто там что читал. Они всего лишь чужаки, а вот это вот все — просто сущий абсурд, который даже в кошмаре не приснится. И это, конечно, ничего не значит. Он собирает всего себя, чтобы изобразить улыбку и слабо кивнуть затаившим дыхание Тэхёну и Чонгуку. Ему даже удаётся сказать достаточно уверенно, чтобы те показали Намджуну бар, и добавить иронично что-то о том, что неплохо было бы просмотреть документы для оформления нового сотрудника. Намджун улыбается так, как будто выиграл в лотерею по меньшей мере миллиард вон. Или, по крайней мере, завоевал золото на Олимпиаде. Он хлопает перед носом папкой с документами и позволяет себя утянуть в помещение для персонала, чтобы осмотреться. У Сокджина в голове крутится одной нескончаемой лентой веское пиздец и ноет сердце. Он чувствует, что это только начало.

×

Оказывается, Намджун хорош не только своим лицом и писательством. Сокджин не хочет это признавать, но приходится: считает Намджун примерно с той же скоростью, что и вычислительные машины, оперируя с такой лёгкостью, как будто его просили перемножить дважды два. Намджун великолепно обращается с процентами, налоговым вычетами, составляет аналитику и прогноз продаж. Почти сразу же под его ответственность переходит вся бухгалтерия и финансы — Намджун вызывается добровольно, засиживаясь за таблицами и отчетностями. Он очень быстро приводит в порядок все выплаты, регулирует график поставок и снова: считает так, словно дышит. — Я просто с детства дружу с цифрами, — пожимает плечами и объясняет Намджун восторженно приоткрывшему рот Чонгуку, когда тот произносит длинный список блюд без ценовой категории и тут же получает в ответ сумму, включающую в себя налоговый сбор и десять процентов чаевых. Вот так вот просто. Запомнил цену всех позиций в меню, посчитал, перемножил, сложил и разделил. Вот так вот просто, потому что с числами дружит. Вау, — невольно думает Джин. — Нихуя себе. Намджун, уже знакомый и с Чимином, и с Тэхёном, и с Чонгуком прекрасно вписывается в рабочую обстановку и как-то незаметно регулирует бреши, которые раньше Джину доставляли тонну головной боли. Он ладит со всеми. Со всеми, кроме Сокджина, разумеется. Сокджин вообще его существование на одной и той же площади переносит со скрипом. Да и переносит только потому, что тот, ну... Не допускает причин в собственной работе, чтобы его уволить. Вот уж действительно — нихуя себе. Это нихуя себе, пожалуй, имеет только два недостатка: балансирование сразу несколькими подносами оказывается неподвластной наукой, а ещё Намджун — это все ещё Намджун. И второй пункт — самый важный. Просто потому что: — Как ты? Да-да, именно с этого вопроса начинается теперь каждый рабочий день Сокджина. Да-да, за этот вопрос Сокджин подумывает Намджуна все-таки уволить. Намджун звучит ненавязчиво и со стороны выглядит так, как будто просто задаёт его для галочки — совершенно буднично и ненапряжно. Только глаза выдают надёжно упрятанные отблески беспокойства. Только Джин-то знает, что это вопрос не будничный нихуя. Не на того напал, — думает Джин. — Я в эту игру с самим собой играю слишком давно. — Как ты? — Намджун вырисовывается у барной стойки статным силуэтом и ставит на неё купленный кофе в стаканчиках. На всю команду. Как бы не для Джина вовсе, но для него. — Как ты? Сокджин честно старается не дёргаться, привыкнуть и стойко держать лицо. Правила этой бесхитростной игры он принимает сразу же, а потому насильно выдавливает из себя лучшую улыбку, на которую способен. Он коротко кивает и выговаривает по буквам за-ме-ча-тель-но, а в глазах так и читается — заканчивай уже, Намджун. — Как ты? Сокджин ищет подвох каждый раз и каждый раз его найти не может. Голова от этого трещит, прикипает от недоумения и посылает эхом запрос куда-то глубоко в грудь. Туда, где у Сокджина осталось ровным счётом ничего, кроме воспоминаний других людей. Туда, где отчаянно воет, туда, где давит, туда, туда, туда... Сокджин запивает это пивом с соджу, каждый раз прокручивая в уставших мозгах этот ужасный Намджунов голос. Как он? Да никак. Потому что его самого — уже давно и нет. — Как ты? — и снова этот вопрос. И снова эта лёгкая затаённая обеспокоенность в уголках глаз и взгляд — напряжённый и пронзающий. Иногда Джину хочется уже из вредности ответить — хреново. Но он в эту игру не проиграет. — Лучше всех на свете. Ты же знаешь, — Сокджин расплывается в яркой улыбке и хмыкает. Это единственное, что ему остаётся. Чужой человек знает его секрет, и Джин каждый раз чувствует себя перед Намджуном абсолютно раздетым, как будто его заставили танцевать душевный стриптиз против его воли — слишком откровенно, слишком резко, слишком некомфортно. Впервые в жизни кто-то знает о Джине все. Джин о Намджуне не знает ровным счётом ничего. — Как ты? Ой блять. Заебал. Отъебись уже, ради бога, — думает Джин. Этот дежурный каждодневный вопрос от Намджуна скоро заставит его нарушить собственную политику первым в душу не смотреть. Потому что Намджун раздражает. Потому что Намджуну хочется в душу залезть, узнать в чем подвох все-таки, вытряхнуть из него всю правду, перелопатить так, чтобы на расстояние в три метра подходить боялся и вернуться со спокойной душой к созерцанию квадрата тёмного окна или хотя бы просто — к пиву с соджу.

×

Но Намджун покоя не даёт. У Джина от этого вопроса уже в груди чешется, Джин уже теряется и не знает, как толком реагировать — игнорировать-то не получается. Получается только напоминать себе о дате своего грандиозного провала и выпивать сразу же, как только ребята расходятся по домам после смены. И снова убеждать себя в том, что это ничего не значит. Намджун задерживается позднее всех. Сначала Джин ждёт и его, но потом сдаётся. Потому что в целом все равно, потому что Намджун — обычный человек с улицы, потому что Намджун никогда не изливал ему душу и не вручал ему в руки ответственность за собственную судьбу. Намджун не коллега и не друг. Намджун — ужасно надоедливый незнакомец, который что-то хочет получить от Джина. И здесь Джин его переигрывает. Потому что у него нет ничего, что хотел бы получить от него Намджун. Потому что у него — нет даже его самого.

×

Он смешивает себе четвёртый стакан пива с соджу, когда слышит приближающиеся шаги со спины. Намджун. Сокджин привычно напрягается и мрачно взирает на выскобленную столешницу. Прокатывается остекленелым взглядом по намытой витрине — четыре часа утра, Сеул спит. Сокджину бы тоже поспать, но в последнее время бессонница совсем уж стала невыносимой. — Я присоединюсь? — слышится хрипловатое у уха. Нет, нет, нет — устало ноет внутри Сокджина. Вселенная, пожалуйста, только не сейчас. Сокджин лениво поднимает взгляд. Намджун выглядит вымотанным: у него покраснели глаза и проступили серыми пятнами синяки. И пахнет от него почему-то странно — табаком? — Если ты надеешься на разговор по душам и подружиться... — начинает Сокджин и недобро хмурится, но Намджун отрицательно качает головой. Жаль даже — не прокатило. — Когда я выпью, то за себя не отвечаю. Вот совсем, — снова пробует Сокджин с нажимом. Так просто он не сдаётся. Врет, конечно — он никогда не напивается до потери памяти, но Намджуну это знать необязательно. Намджун молчит. — Врезать могу по лицу или приставать начать, — Сокджину похрену, Сокджин не дорожит своей репутацией в глазах Намджуна, терять ему нечего. А подбросить весомых аргументов — замечательная тактика, между прочим. Намджун пожимает плечами. Он не спорит и даже в лице не меняется. То ли ему тоже — похрену, то ли действительно хочет просто выпить, то ли вовсе не против. Не человек, а сплошная идиотская головоломка. Сокджин сдаётся и вяло поднимается, чтобы дотащить себя до стойки и обратно — не пить же им с одного стакана. — Ладно, — наконец выдыхает он обреченно, когда Намджун снимает со столешницы второй стул и ставит его по левую руку. — Если ты снова попробуешь меня лечить... Намджун отрицательно качает головой и усаживается рядом. Все так же молча. Они не говорят вообще — пьют в абсолютной оглушающей тишине. Разлетается по пустому бару тиканье настенных часов, кутает прохладным воздухом дрема — Сокджин и сам не замечает, как расслабляется и погружается в сон, завалившись на плечо Намджуна. Намджун молчит и, кажется, даже не двигается. Сокджин впервые спит так крепко, как будто на душе у него — легко, а в мире вокруг не существует забот. И это, конечно, все ещё совсем ничего не значит.