rookie therapist notes

×

Сокджин думает, что еще немного и он совершенно без сожалений пошлет свое заигравшееся воображение к чертям. И память тоже. Ну, или всю команду K O R E сразу, потому что тот разговор действительно засел в голове и выбираться даже не думал. Сокджину ничего не хотелось усложнять, Сокджину хотелось, чтобы с Намджуном все было просто и легко, как было раньше. На самом-то деле, ничего не поменялось. Намджун все так же прятал свое беспокойство у края глаз, расплывался в очаровательной улыбке, хвалил его готовку, позволял засыпать у себя на коленях и накрывал своей курткой. А ещё — он бросил курить. И если раньше Сокджин считал, что скрытым мотивом являлась вина, то теперь он все больше и больше сомневался. Намджун много раз успел показать, что вины он не чувствует, совесть на него не давит и вообще он тут вроде как случайно и вроде как все само. Из-за дневника, но и не из-за дневника вовсе. Значит, было что-то другое?.. Дебильная загадка с каждым днем усложнялась, Намджун всем своим видом показывал, что никуда исчезать не собирался, а Сокджину от этого легче не становилось. Ощущение — уже даже физическое — какого-то скрытого контекста пробиралось под кожу стремительно и обдавало Сокджина каждый раз, стоило им пересечься взглядами, жестами, поддеть друг друга словом, сделать даже что-то совсем незначительное. Оно преследовало и прирастало так крепко, будто хотело пустить корни. На иссушенном пустыре под рёбрами все чаще разгоралось мягкое пламя тепла. Сокджин боялся. Уворачивался. Старался всеми возможными способами потушить этот огонь, вызвать воющий ветер, несущий за собой холодные просторы одиночества. Старался, но каждый раз не мог. Намджун окружал его заботой и комфортом, заставлял чувствовать то спокойствие, с которым ты отдыхаешь после рабочего дня. Снимал своими широкими ладонями маску безучастности и безразличия, проламывался сквозь тщательно выстроенные стены недоверия и прокручивал каждый раз лопастями через отголоски эмоций, которые все чаще и отчетливее звучали в Сокджине. Каждый раз, когда молчание обретало какой-то смысл, а слова задерживались в воздухе чуть дольше, чем положено; каждый раз, когда похвала казалась комплиментом, а упертый взгляд излишне мягким, Сокджин хотел закрыться и убежать. Но получалось только как-то совсем по-ребячески неуклюже избегать этой грани, раз за разом проматывая в голове слова Юнги. Намджун был рядом — для него. Сокджин хотел бы об этом думать поменьше и не думать вовсе, потому что знал: если ничего не изменится, то к началу зимы он совершенно точно станет параноиком, потому что ну нельзя так много внимания уделять простым жестам одного единственного человека. Это ненормально. Ненормально думать, что их разговоры с вечным двойным дном имеют ещё и третье, ненормально и эгоистично думать, что он Намджуну действительно нравится и он что-то там имел в виду, когда вскользь упоминал красивую улыбку и заразительный смех. И чем больше Сокджин пытался себя переубедить, тем больше ему казалось, что он Намджуну нравится. И что Намджун — нравится ему. Это не было чем-то неприятным. Просто — Сокджин не хотел заходить за грань, не хотел полагаться на свои ожидания и совершенно точно не хотел ничего усложнять. Он не мог понравиться вот таким — разбитым и с раскуроченным наизнанку нутром, жалким и потонувшим в своей слабости. Он не мог понравиться никому, потому что сам себя за человека-то с трудом принимал. Он не мог. А потому — снова убегал и пытался увернуться. Он не мог. И где-то в глубине души желал, чтобы однажды его поймал Намджун.

×

Все случилось куда раньше, чем это можно было предсказать и ожидать. Октябрь лёг на Сеул мокрым туманом, цепляющимся за запотевшие стекла, скользкой моросью, скатывающейся по чёрным стволам осиротевших деревьев и уютным праздником в честь Чиминова дня рождения. Ничего особенного не планировали: закрыли на вечер бар, развесили праздничные флажки, испекли торт и включили сборник любимых песен, щедро предоставленный Юнги. Чимин не хотел, чтобы было слишком шумно и многолюдно — повышенное внимание, до сих пор казавшееся ему острым куском, больно бьющим под дых, он принимал с радостью только от друзей. Никаких гостей, никаких чужаков и никаких, упаси боже, вечеринок и клубов. Сокджин действительно гордился — Чимин проделал огромную работу, Чимин выбрался и теперь одаривал всех своими яркими улыбками не потому, что должен был, а потому что и правда так хотел. По-домашнему уютно, как большой тёплый плед, этот праздник укутывал с головой и будто бы убирал едва заметные рамки, по обыкновению черточками проходившими между ними во время работы. Пили все наравне, смеялись наравне, играли наравне — наравне впитывали благодарность Чимина и отдавали втройне. Сокджин честно не считал, сколько он выпил. Наверное, нужно было бы. Тогда бы он знал, как и почему оказался с Намджуном во внутреннем дворике. Тогда он бы точно этого не допустил, вновь увернулся и убежал бы, а не стоял сейчас, как к стене приклеенный, и совершенно беспардонно изучал профиль Намджуна с бледным от холода румянцем на щеках и тонкой дымкой пара, вырывающейся из приоткрытых губ. Они смеялись — так громко и так легко разрушая нависший купол тишины. Сокджину это как-то уж слишком напоминало лето и ту поездку в Ильсан. Тогда все казалось чужим и странным. Теперь — уже не чужим, но страннее в разы. Сокджин прикрывает глаза, носом втягивает сырой воздух, кончиками пальцев пытается ощупать ту самую неосязаемую грань. Невыносимый Ким Намджун и его дурацкие загадки. Очаровательно. Блять. Сокджин уже даже перестал замечать и подлавливать себя, настолько это все вошло в привычку. Но все-таки... Все-таки, у него все еще оставались вопросы. По правде говоря, их было ужасно много, поэтому Сокджин выбирает один, разменивая его на момент короткой наступившей тишины. В конце концов, он действительно пьян. Пьян так, как давно не был. благодаря Намджуну — Когда я выпью, то я за себя не отвечаю, могу врезать или поцеловать, — слова отдаются привычной горькой ложью на кончике языка. — Поэтому, короче... Намджун в момент поворачивается и резко ведёт плечом. Серьёзнеет лицом, не скрывает напряженного взгляда и остро выступающей линии челюсти. Сокджин думает, когда они успели стать такими искренними друг с другом. Когда Намджун стал пропускать свои эмоции так отчетливо, чтобы их можно было вот так просто считать? Наверное, он просто привык. Стало ли от этого больше понимания — едва; Намджун все так же не читался, но давал себя понемногу изучить. Наверное, сейчас он делал то же самое. Сокджин медлит, оттягивая момент. Даёт своему оправданию укрепиться внутри себя. В сущности, бояться или волноваться тут совершенно не о чем — вопрос он выбрал самый глупый. Тот самый, который вертелся на языке слишком давно и потому сейчас оказался первым в голове. Но сейчас, здесь, с Намджуном наедине он казался таким нестерпимо личным, будто Сокджин действительно решил перешагнуть их грань. — Кто тебе сказал, что ты недостаточно красивый? — Сокджин хмурится и прикусывает губу. Получилось ещё хуже, чем он себе представлял. На лице Намджуна проскальзывает оттенок удивления. Губы растягиваются в ухмылке. Нет, это и правда невозможно. — На моей памяти это, — Намджун деланно пересчитывает по пальцам и требовательно выгибает бровь. — Третий раз, когда ты мне угрожаешь. Может, пора врезать или поцеловать, ты не думаешь? Он звучит так непринужденно и лениво, что Сокджин даже не может отступить назад. Замирает. Дебильная манера отвечать вопросом на вопрос. Дебильная загадка без ключей к решению. Тёплое пламя прожигает по кончикам пальцев. Кажется, Намджуну все-таки удалось его поймать. Он действительно ловит — Сокджин это понимает, когда чужие прохладные ладони ощутимо ложатся на его плечо и обхватывают сзади за шею. Сокджин это понимает, когда его тянут недопустимо близко, когда из его груди вырывается непрошеный рваный вздох, а глаза сами прикрываются. Грань ломается. Они переступают черту. Счётчик установленных правил показывает абсолютный ноль. В Намджуне и правда кроется несметное количество талантов, и один из них — это поцелуи. Намджун целуется нервно, нетерпеливо, требовательно и — аккуратно. Кончиком языка проскальзывает по линии нижней губы, очерчивает кромку зубов и мягко толкается внутрь — не слишком грубо и настойчиво, но достаточно для того, чтобы ни сомнения, ни желания отступить не возникало. Никакие фейерверки не взрываются. Время не замирает. Сокджин отчетливо слышит гул стучащего пульса в висках, чувствует холодный кирпич стены, давящий на затылок и прохладную ладонь, мягко проглаживающую по выступающим позвонкам. Сокджин чувствует, как крепко сжимают его плечо, инстинктивно подаётся вперёд и отвечает — с отчаянным воем в груди и танцующим теплом на кончиках пальцев. В голове кипит настоящая каша из недосказанности, домыслов и незаданных вопросов, приправленных градусом алкоголя. Это слишком хорошо, чтобы сейчас искать подтексты. Это слишком хорошо, чтобы складывать два и два и вновь получать три. Это слишком хорошо, чтобы думать хоть сколько-то больше положенного. — В любой момент сюда может кто-то выйти, — отрывисто говорит Намджун Сокджину в губы, но рук не убирает. — Ага, — соглашается Джин на выдохе, стараясь прогнать накатившую волну разгоряченного напряжения. — Нам нужно вернуться, — добавляет Намджун, но тянет Сокджина в противоположную сторону — на ночную улицу. — Ага, — эхом повторяет Джин и идёт следом, не отходя дальше от Намджуна ни на шаг. Несмело ныряет лицом тому в шею и оставляет совсем невесомый поцелуй. Как скажешь. Он сейчас достаточно пьян, чтобы соглашаться со всем, лишь бы продлить этот момент чуть дольше. Лишь бы не возвращаться обратно на праздник и не чувствовать скованную неловкость. Лишь бы хоть на немного остаться в грезах и не возвращаться в реальность. Намджун слишком охуенный, чтобы сейчас его упустить, ведь это возможно... Единственный удачный шанс.

×

Сокджин просыпается ранним утром в своей квартире в абсолютном одиночестве. С облегчением думает, что ему привиделось. Выдыхает. Ну, подумаешь, с кем не бывает! Он действительно радуется. Ничего не произошло. Все на своих местах: стул, письменный стол, полки с аккуратно сложенными рубашками, толстовка Намджуна на полу... Сокджина прошибает паникой и осознанием неизбежного. С кухни слышится кипящий чайник. В проеме показывается длинная фигура Намджуна с двумя кружками в руках. Намджуна в расстегнутых джинсах. Сокджин жмурится. Хочет исчезнуть. Хочет отмотать все назад, все до момента поцелуя, а может, ещё и раньше, но воспоминания сыпятся ему на голову мокрой пыльной штукатуркой. Просто пиздец. Какое же это ребячество. Сокджин поджимает губы и отхлебывает из протянутой чашки. Чай ужасно горячий и безвкусный, от него першит в горле и горчит на языке. Намджун присаживается на край кровати. Сокджин молчит, молчит и старается отогнать воспоминания о том, как они целовались всю дорогу до квартиры, как легко смеялись и как крепко держал его Намджун, как скользил ладонями от плеч вниз, по спине и крепко вдавливал пальцы в талию, как... — Мы не встречаемся, — хрипит Сокджин в ужасе и отрицании. Потерянным взглядом он находит помятое лицо Намджуна. Ужасно красивое лицо, между прочим. Нет, нет, нет, пожалуйста. Нет. — И не дружим, — согласно кивает Намджун. Сокджину кажется, что он видит печаль во внезапно потухших глазах. Смирение. Принятие. Намджун — не друг. Намджун — не близкий. Намджун — просто чужак, так удачливо оказавшийся в нужном месте. Удачно просчитавший момент и поймавший Джина, когда Джин был пьян и совсем не прочь вместе провести ночь. Ведь так, все правильно? Сокджину неловко. Неловко от того, что с ним соглашаются без возражений. Ему хотелось бы, чтобы Намджун поспорил и надавил, переубедил или сделал ещё что-нибудь. Что-нибудь, но не надевал свою толстовку в оглушающей тишине, позвякивая бляшкой ремня. — Я не приду сегодня на работу. И завтра тоже. И послезавтра, — отрезает он глухо и ровно вместе с клацаньем застежки. У Сокджина внутри что-то ухает вниз и так оглушительно разбивается, что уши закладывает. Он с трудом промаргивается и кивает. — Скажи ребятам, что я вернулся к писательству, ладно? Это последнее, что бросает Намджун перед тем, как уйти из квартиры. Он даже не хлопает дверью, не пытается и не издаёт никаких агрессивных и резких звуков. Механический щелчок замка, свежий запах парфюма и тяжёлое эхо недосказанности — это все, что остаётся у Джина. Намджун исчезает так, как он когда-то хотел. Стирает за собой следы, не устраивает сцен и драм. Никакого бессмысленного выяснения отношений и громких скандалов. Уходит так же просто, как оставался раньше. Сокджину бы радоваться — его стена не проломилась, грань не прогнулась, все встало на свои места. Сокджину бы радоваться — это он оттолкнул и он прорисовал черту заново. Сокджину бы радоваться — все сложное он упростил разом, ну какой молодец! Сокджину бы радоваться, но почему он чувствует себя так дерьмово, как будто то самое разбитое внутри — это его сердце? В груди щемит так больно, что хочется что-нибудь запустить в стену. А ещё лучше — побежать вслед за Намджуном и догнать, пока он не ушёл далеко. Но... Какой в этом, в общем-то, смысл?