rookie therapist notes

×

— Как ты? — Намджун не может скрыть довольной улыбки. Он изнутри буквально светится гордостью — не каждый день, все-таки, Джин выглядит таким выспавшимся и отдохнувшим. Его бледной коже вернулся розоватый шлейф здорового румянца, а глаза едва различимо поблескивали в ярком освещении ламп. Такой Джин выглядел куда лучше, чем натянутая с дежурной маской холодная кукла, такой Джин уже больше походил на человека — живого и чувствующего. — Ещё раз так сделаете без предупреждения — я вас уволю, писатель Ким, — несерьёзно сердится Джин, охотно принимая кофе и пакет со слойками прямиком из рук Намджуна. Привычки имели свойство меняться с течением времени: так Джин сначала спал на плече, теперь — на коленях; так Джин сначала игнорировал кофе и Намджуна, а теперь неосознанно тянулся сам. Впрочем, ничего такого в этом не было. Начинать день с этого небольшого ритуала просто стало частью быта. — То есть, с предупреждением можно, — Намджун давит короткую усмешку на губах и, кажется, начинает светиться ещё больше. Сокджин подумывает пошутить про необходимость солнечных очков и хоть как-нибудь осадить, потому что от таких взглядов он совсем отвык. Да и не привыкал, кажется, никогда. Намджун смотрит на него так, как будто на его глазах происходили если не рукотворные чудеса, то явно что-то из ряда вон выходящее. Удивленное восхищение, продернутое обожанием — так смотрел Намджун. Ещё так смотрели дети на фокусников или подаренную желаемую игрушку. Ещё так смотрели подростки, когда встречали кумира или достигали своей мечты. Так могли смотреть и взрослые, когда видели что-то близкое сердцу — родственников, друзей, возлюбленных. Так мог смотреть, в сущем, кто угодно на что-то дорогое и важное себе. Но никак не Ким Намджун, который оказался здесь случайно и задержался здесь случайно. Которого теперь прохожим и чужаком назвать язык не поворачивался, но приятелем или коллегой — тоже. Уши обдает внезапным жаром, Сокджин мотает головой и жмурится. Резко разбивает эту непонятную цепочку мыслей недовольным хлопком ладони по барной стойке и отводит взгляд. Ему кажется, что посмотри он ещё немного, то точно бы увидел там что-то, чего видеть не должен. Потому что у них выстроилась система. Потому что на их плоскости координат есть точно очерченные отрезки. И никаких усложнений. Совершенно никаких, Вселенная, слышишь? — Прекращай, — бормочет как-то слишком уж глухо себе под нос Джин, отмахиваясь рукой. Куда делась вся его собранность, отточенная годами с такой кропотливостью? Перекрутить как нежелательный отрывок кино и затоптать внезапно пошевелившийся в груди забытый нерв, натянувшийся острой струной, оказалось невозможным. Потому что перестать мысленно возвращаться к этому разговору тоже было невозможным. Невозможным, как и сам Намджун. По дороге в свой крохотный кабинет, Намджун вновь бросает короткий взгляд на Джина и думает, что тот сегодня выглядит даже красивее, чем вчера на цветочной выставке в озерном парке.

×

Если бы у Джина спросили, как при установке полного отсутствия изменений, все так круто перевернулось с ног на голову, то он бы ответить не смог. Двоякое ощущение не отпускало его ни дома, ни на работе, ни в особенности рядом с Намджуном. С одной стороны все выглядело так, будто и в самом деле ровным счётом ничего не произошло. Намджун все так же приносил кофе и встречал неизменным вопросом; они выходили на молчаливые перекуры, Джин готовил им ранними утрами к пиву с соджу ужин, а затем засыпал на коленях под чужой курткой, успокоенный ритмичным постукиванием клавиш. Намджун все так же не считывался: пускай теперь Джин и знал о нем куда больше, знал об Ильсане, его детстве там, о его юношестве и практически постоянно перечитывал маленький блокнот, в котором буквально орала чужая душа, но все происходящее все равно оставалось для него дебильной загадкой. Вроде бы просто, вроде бы Намджун ничего толком и не скрывает, но Джин каждый раз едва ли не физически прощупывал какой-то зашифрованный подтекст недосказанности, который потом имел обыкновение вертеться в голове. Ну и, вообще-то, когда Намджун успел стать настолько интересным, что к нему хотелось тянуться с любопытством? Все чаще и чаще Сокджин ловил себя, что сам невольно разбивает эту их общую тишину незамысловатым вопросом и ждёт ответа с таким нетерпением, как будто бы Намджун сейчас собирается поделиться каким-нибудь сокровенным секретом, а не просто назвать университет, в котором учился. Все больше хотелось рассказывать Намджуну о себе — рядом с ним Джин так не вовремя вспоминал подходящие истории из жизни собственной, которые так органично вписывались в их разговор, как будто бы им всегда там было и место. Намджун всегда слушал внимательно и никогда — не перебивал. Встречал его истории с взаимным интересом и рассуждал о каких-то деталях. Сокджин думал, что если Намджун и играл, то играл он блестяще. Сокджин думал, что если Намджун и играл, то карьеру он себе выбрал несоответствующую — актёр из него выходил и правда шедевральный. Только вот сколько он ни пытался найти подвох или зацепиться за хоть какой-то намёк притворства, столько убеждался, что Намджун это все делал искренне. И все так же не мог найти ответа на то, почему Намджун до сих пор оставался здесь, на работе с цифрами, ведь ему сулила очень хорошая перспектива в писательстве. Почему и зачем он оставался здесь — рядом с Сокджином — и никуда не уходил.

×

Сокджин открывает глаза и полусонно обрисовывает силуэт печатающего Намджуна, нависшего над его лицом, и зацепляет край лакированного стола, куда дальше уходили плящущие по клавиатуре ноутбука руки. За окном занимается заря, мягко касаясь высеребренной линии волос у Намджуна над ухом, окрашивая кожу в нежный медовый. У него в голове крутится лишь одно: Хорошо. Здесь хорошо. С тобой хорошо. Он хочет протянуть руку, чтобы дотронуться до родинки на Намджуновой шее, но вовремя себя одергивает. Ему кажется, что так он испортит этот идеально выстроенный иллюзорный мираж. Неизбежный нырок в реальность хочется оттянуть и побыть в этом мягком теплом пузыре побольше. Побыть вот так — упираясь затылком в колено Намджуна и защищённым от всего внешнего мира. — Эй, — хрипловатым шёпотом окликает Джин, стараясь не двигаться вообще. — Намджун-а. Этот пузырь такой хрупкий, словно мыльный: одно неосторожное движение — не останется ни следа. Намджун не отрывается от печати и невразумительно что-то тянет в ответ — его взгляд все так же прикован к экрану ноутбука, а лицо сосредоточено до невозможности. О, это невозможное лицо. Этот невозможный Намджун. Хорошо, — снова эхом проносится в голове Джина. — Над чем ты работаешь? — Джин двигается робко и аккуратно, как по шаткой канатной дороге. И тянется тоже — несмело. Потому что они с Намджуном все ещё не друзья. Потому что Намджун — это Намджун. Дебильная простая загадка, в которой при умножении два на два шесть почему-то получается. — Пишу сказку на ночь, — после короткой паузы откликается он, отняв руки от клавиатуры. Его широкая ладонь ложится совсем рядом с щекой Сокджина, и тот даже жалеет, что не может сейчас к ней прислониться. Плоскость координат. Четкие отрезки. Коснешься — усложнишь все. — Почитаешь мне как-нибудь? Мне бы хотелось послушать, — и без того тихий голос падает куда-то к совсем неуловимому шепоту, а Джин чувствует себя почему-то так смущенно, как будто бы попросил о чем-то личном. Под сердцем что-то забытое снова щемит и стучит. — Конечно, — Намджун без промедления кивает, мгновенно меняясь в лице. На щеках проступают ямочки от широкой улыбки. Джину хочется думать, что в своей бесконечной темноте он наконец-то увидел проблеск настоящего счастья.

×

Сказка рассказывает об одиноком ките по имени Уайлен, чей плач не могли услышать другие рыбы бескрайнего холодного моря. Он в одиночестве бороздил так многие года, лишь изредка наблюдая за ползающими по поверхности серыми тенями больших кораблей. Они тоже — его не слышали. Как бы он ни пытался и как бы ни кричал, его голос уходил в толщу воды и бил обратно без намека на ответ. Уайлен, оглушенный эхом собственного плача, жил в этом абсолютном немом одиночестве, пока не встретил другого кита — такого же одинокого. Этот кит стал вечным спутником и другом. Понимающим и слышащим — всегда. Джин говорит, что это хорошая сказка, хоть и грустная поначалу. Джин говорит, что Намджун чудесно пишет. И без задней мысли предлагает назвать второго кита K O R E. Намджун находит эту идею блестящей.

×

Намджун безоговорочно принимает на себя роль и воспитателя, и лидера, и советника — никогда не отодвигает Джина на второй план и вступает только тогда, когда действительно нужен. Джин становится свидетелем того, как Чонгук каким-то невообразимым способом серьезнеет и перестаёт беситься, стоит только Намджуну бросить на него этот свой особенный взгляд. Джин видит, как Намджун без задней мысли советует что-то Тэхёну, и тот практически сразу успокаивается, отпуская мучающее напряжение и вновь становясь уверенным в себе. Джин даже застает, как Намджун собственноручно заваривает рамен Чимину, пока Юнги завален делами на работе — он говорит что-то о том, чтобы Чимин не забывал есть и заботиться о себе, что выглядит он просто в расцвете сил и вообще на пять с плюсом. Джин понимает: Намджун присматривает не только за финансами, но и за K O R E в целом, когда предлагает Хосоку и Юнги перейти к ним на постоянную работу. Аргументирует своими какими-то совершенно непонятно откуда вытащенными познаниями в музыке, в свободе современного танца и подкрепляет все это комфортной атмосферой в баре. С друзьями, мол, веселее. Вы у нас и так, мол, торчите постоянно. Джин мысленно хлопает себя по лбу и даже сокрушается, как до этого не додумался сам. Просто ему казалось, что предлагать такое было бы немного эгоистично, да и ребята вряд ли бы оценили — в конце концов, просить о помощи всегда значило признать свое бессилие и слабость. У Намджуна с этим проблем нет. А ещё, видимо, к его наскончаемому списку талантов прибавляется новый — нравиться всем. От него в восторге все поголовно настолько, что Джин даже думает перестать проклинать злополучную дату в календаре, когда он принял его на работу.

×

Иногда Джину кажется, что это свойство всеобщего обожания Намджуну немножко слишком. Потому что когда о месте работы подающего надежды писателя узнают его все ещё малочисленные, но преданные читатели и фанаты, приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не выгонять их из бара с газетой. Намджун, похоже, на такое внимания не обращает совсем, всегда улыбается вежливо, оставляет автограф и обязательно предлагает что-нибудь у них заказать. Узнаваемость и клиентура растёт, и Джин как бы рад, но практически всегда жалеет, что у него нет под рукой газеты. Потому что это мозолит глаза и дёргает внутри как-то совсем неприятно. Потому что это раздражает. Потому что Намджун слишком хорошо вписался в их маленький мир K O R E, чтобы отпускать его куда-то и кому-то еще. С очередной симпатичной девушкой и приторным "оппа" Сокджин не выдерживает. Потому что, блин, хорош уже, не на рабочем месте. Ну в конце концов-то. — Джун-а, тебе вернуться к работе не пора? — громко и призывно зовёт он через зал, заставляя удивлённо повернуться не только Намджуна, но и всех остальных. Юнги замирает, оторвавшись от мирного протирания стаканов. Хосок посылает вопросительный взгляд Чимину, Чимин отбивает его вновь к Юнги. Чонгук спотыкается о Тэхёна и почти ругается, едва не грохнув на пол поднос с едой. Весь K O R E, кажется, окунается в какой-то немой шок, и только Намджун выглядит по обыкновению спокойным. Он-то привык, он это слышит по нескольку раз на дню, когда они остаются наедине. Только вот остальные — об этом не знают. Вот же блядь. Надеяться, что никто ничего не заметил, уже совсем патово, да? Намджун отвечает коротким кивком и послушно скрывается за дверью для персонала. Всему остальному персоналу требуется ещё несколько минут, чтобы в себя прийти хотя бы. Первым начинает Юнги на правах самого старшего и смелого — призванный разведчик, готовый поразить своей флегматичностью абсолютно любого. Джин мысленно готовится и с повышенном интересом принимается разглядывать этикетки в стройном ряду бутылок соджу. — Я скоро решу, что он тебе нравится, — невозмутимо начинает Юнги сразу в лоб и скрипит и без того натёртым до блеска стаканом. Джин возмущается. Нет, реально возмущается, вот прям аж до жара в ушах и припекших пятнах на скулах. — Я его терпеть не могу вообще-то, — настойчиво давит он и надеется, что Намджун не стоит где-нибудь на кухне. И что это сон на самом деле, потому что у них все просто и никаких усложнений, ровно все и понятно. — Слышал, как Чонгук говорил ему что-то похожее, — вступает вторым Хоби, кивая Юнги и пронзая Джина своей ослепительной улыбкой. Сокджин думает о том, что сейчас было бы классно выпить. Или проснуться. Или узнать, что ответил Чонгуку Намджун. — Я же сказал, — цедит он, стараясь дышать как можно ровнее. — Мне не интересно. Джину колется, внутри все готово войти в резонанс и возмутиться ещё больше — взорваться вот нахрен вообще прямо сейчас. Он не понимает, как вообще в такую ситуацию попал. Он не понимает, почему вообще сейчас должен испытывать хоть что-то. — Он рассмеялся и ответил, что недостаточно красив для тебя, — Тэхён опирается на стойку и сверкает на губах неприкрытой хитростью. Они что, сговорились что ли все? — И смутился немного, кажется, — мгновенно подтверждает Чонгук, приземляясь Тэхену на плечо. — Намджун-хён клёвый вообще. Какого хера вообще, — думает Сокджин. Чем я это заслужил, — думает Сокджин. — Прямо твой типаж, — подхватывает Чимин, устраивающийся напротив Юнги. Ну уж нет. Сокджин вот настолько от того, чтобы послать всех дружно нахуй — пускай они таким его не видели, но сейчас ему абсолютно наплевать. Подумать только — такой наглости, причём сплоченной, он не видел вообще от них никогда. — Я бы подумал на твоём месте, — веско заканчивает Юнги. — То есть, не ради нас же он тут торчит. Всё. Хватит с него, пора складывать полномочия — он обжигает полным неодобрения взглядом всех разом. Хочется хлопнуть дверью ещё и уйти на выходной, чтобы точно, но вместо этого он разворачивается в противоположную сторону и скрывается в подсобных помещениях бара. Определенно, во всем стоило винить Намджуна. А чтобы винить, нужно было для начала его найти.

×

В кабинете никого не оказалось, но по исчезнувшей со стола пачке сигарет Сокджин понял, где прятался Намджун. Хотя прятался, конечно, слово громкое — сейчас больше всего на свете хотелось спрятаться ему самому. Он вываливается на лестницу внутреннего дворика и посылает все остатки злости Намджуну прямиком в его улыбчивое лицо. Как будто бы говорит: поздравляю, ты победил. я сдаюсь, а теперь скажи, начерта ты это все сделал. — Джин? — на лице Намджуна тонна удивления и ни грамма понимания. Тебе пиздец, — мысленно обрывается в голове Джина. — Ты ничего мне не хочешь сказать? — вопросительно требует Сокджин, с вызовом вздернув подбородок. Намджун хмурится, тянется губами к сигаретному фильтру и, очевидно, все так же ничего не понимает. Ему казалось, правила этой игры они установили уже достаточно давно, чтобы не повторяться. Именно поэтому в ответ он посылает насмешливо-неуверенное: — А ты мне? Знаешь что, — думает Сокджин. — Знаешь что, блять. Он даже не понимает, почему так зол и скован смущением одновременно, почему чувствует себя так, как будто его поймали за руку за чем-то запрещенным и почему в этом всем виноват Намджун, который даже при разговоре не присутствовал. Просто Джина немножечко не хватает и ему нужно вырваться — вылить давящих эмоций хоть по чуть-чуть, чтобы вернуться к обычному и привычному себе. Чтобы избегать и дальше точек кипения. — Запах табака тебе совершенно не идёт! — в сердцах выплевывает Джин и позволяет себе хлопнуть дверью вот прям громко, как хотелось тогда, перед Юнги и остальными. Намджун прижимается спиной к стене и зажмуривает глаза. Ну и что это сейчас, блять, было?