rookie therapist notes

×

Намджун скользит взглядом по захламленному столу, обросшему за последние несколько недель скомканными бумагами, переводит фокус внимания на запылившийся подоконник и высушенный кактус в горшке — тот честно пытался до последнего, но сдался под напором вечного игнорирования и забывчивости о поливке. В голове отдаётся ироничное — так сдался и сам Намджун, пытаясь до последнего. Буквы на мониторе заплывшие, нескладные и уродливые. Совсем непохожие на те, которые рождались у него из-под пальцев раньше. От них остро несёт болью и слабостью. Разочарованием в себе. Тошнит. В голове гулом отзывается пустота. Намджун думает, что неплохо бы прогуляться, пока на Сеул не опустились снег и промозглые морозы, но мысли это настолько вялые, что не превращаются даже в спонтанный порыв, так и оставаясь забитыми на корню. Двигаться лениво и ватно. Так, как будто его снова откинуло на начало лета, когда он безвылазно сидел в своей скорлупе наедине со страхом, что вот-вот и придут по его душу стряхивать до последних вон за долги. Сейчас этого страха не было. Его финансовой стабильности многие бы позавидовали — прибыль от «Так живут люди» поступала прилично и в чётко выверенные сроки. Теперь было другое, куда более глубокое и совсем непонятное. То, что отзывалось ноющей тупой болью и всегда кололо где-то под сердцем. Сокджин. Намджун никогда не слыл особо впечатлительным и влюбчивым. С самого начала он зарекся ни на что не надеяться и ничего не ожидать, но когда пришёл к концу, то со скрипом понял, что хотел бы, чтобы их история если и кончилась, то по-другому. Но не жалел. Время, проведённое с Сокджином, подарило ему не только вдохновение, которого раньше так не хватало для писательства, но и возможность занырнуть в жизнь, посмотреть на вещи с позиции не просто скромного наблюдателя, но и непосредственного участника, который сдвигал события с мёртвой точки. Намджун оказался сильным. Он почувствовал, что может оказаться в водовороте событий так же, как и его герои — пускай и не намеренно, но последовательно. Когда Сокджин находился рядом, то Намджуну казалось, что он наконец сможет дать ответ на вопрос, где для него пряталось настоящее счастье. Сокджин никогда не казался ему обузой. Сокджин никогда не казался ему незначимым или жалким. Сокджин был таким же, как и все остальные — простым человеком, которому (не) повезло стать интересным Намджуну. Намджун не хотел думать, что он совершил ошибку или что он что-то сделал в своей жизни впустую — ему, все-таки, уже под тридцать, чтобы убиваться по таким мелочам. Он не хотел так же пытаться как-то обозначить все то, что чувствовал к Сокджину. Слов подходящих не находилось, да ну и к черту — от этого осознания ничего не изменится и легче никому уж точно не станет. Если многие говорили, что страдания писателю полезны, то Намджун был теперь уверен, что страдания писателю так же, как и любому другому человеку — совершенно бессмысленны. Ни отпустить, ни перешагнуть — никак. Каждое утро просыпаться с мыслями о Джине, днем снова возвращаться к Джину и спать ложиться, думая о Джине — вот тебе и зависимость с гиперфиксой, которая маячила на горизонте со времен поисков автора дневника. Наверное, стоило уже повзрослеть и относиться куда проще, но именно Сокджин показал ему, что Намджун теперь больше не одинок. Что сюжеты для своих книжек он может черпать из окружающей жизни, что может сам ей стать, а не пропускать стремительно улетающие года песком из-под пальцев. Если многие говорили, что страдания писателю полезны, то Намджун с тех пор не смог написать ни одной толковой строчки.

×

Облажался. Именно так начинался день Сокджина. Проебался. Именно так заканчивался день Сокджина, когда он в полном одиночестве допивал пятую, а то и шестую бутылку соджу — мешать с пивом теперь казалось пустой тратой продукта. Никто больше не приносил кофе с утра. Никто больше не отзывался шлейфом табака и одеколона. Никто больше не подставлял свои колени для сна и не накрывал его курткой. Никто не провожал до перекрёстка; не спрашивал такое раздражающее, но полюбившееся и как ты?; никто не предлагал прогуляться прямиком до Ильсана. Никто не маячил перед глазами и совершенно точно никто не отдавал эхом стучащих клавиш по барабанным перепонкам. Маленькая каморка в K O R E напоминала о Намджуне. Весь K O R E напоминал о Намджуне. Даже квартира собственная напоминала о Намджуне — самый большой фол, закончившийся абсолютным крахом. Когда Джин выпивал слишком сильно, то ему даже думалось, что он все это выдумал. Что Намджуна не существовало и вовсе. Иначе почему он так крепко въелся в его жизнь, но так легко исчез, не оставив за собой ничего, кроме идиотских воспоминаний? То, что когда-то приносило Сокджину комфорт; то, что когда-то заставляло улыбаться так, что потом болели щеки; то, что выдернуло его из ямы отчаяния и одиночества — теперь сталкивало его обратно с такой силой, что даже бороться не хотелось. И зачем? Без Намджуна ему отлично жилось, просто охрененно — никто не трогал, не беспокоил, не вызывал чувство напряжения и совершенно точно не заставлял внутренне вздрагивать каждый раз от того, как замечал на себе проницательный взгляд. Никто не сквозил своим этим теплом, уверенностью и невозможностью. Все было нормально. Сокджину тридцать, у него свой небольшой бар на отшибе Сеула и пяток друзей, которым нужна его помощь. Никакого Намджуна. Не было и нет.

×

В K O R E вернулись головные боли, путаница с числами, мешанина в финансы и абсолютная бесструктурность. К Сокджину вернулась бессонница, осознание собственной незначимости и соджу после рабочего дня. Иногда — во время. Но в целом, ничего такого не произошло. В целом, Сокджин все так же жалок. Каким был, таким и остался. — Джун-хен вернётся, когда книгу допишет? — звучит проблесками надежды в голосе Чонгука. — Мы можем попросить Намджуна выйти, чтобы дать тебе выходной, — осторожно бросает как-то Хосок, напряженно смотря на рюмку соджу у Джина в руках. — Всё хорошо, хен? — Чимин взволнованно заглядывает в глаза Сокджину и с ужасом понимает, что не видит там ничего — ни искры, ни проблеска эмоции. Оглушительная тишина. Сокджин морщится и отмахивается. С каждым разом придумывать отговорки все труднее; правда рвётся наружу сдавленным отчаянным воплем. Я бы тоже. Я бы тоже хотел, чтобы он вернулся, чтобы вышел снова. Я бы тоже хотел, чтобы у нас все снова стало хорошо. Но этого не происходит.

×

— Может хватит? — Юнги недовольно выбивает из-под рук Сокджина ещё не открытую бутылку соджу. Та катится по стойке с едва слышным дребезжанием. Замирает у самого края. Наверное, чтобы набраться смелости, задержать дыхание и все-таки прыгнуть. Прыгнуть и разбиться. Замирает и Сокджин. — Ты пьёшь на работе каждый день. И после работы. Наверное, ещё и перед тоже, да? — Юнги продолжает напрямую, рубит решительно и не отступает. Сокджин молчит. Прикрывает глаза, набирается смелости, задерживает дыхание. Всего ничего — один маленький шаг, и все, дальше можно ни о чем больше не думать, ни о чем не сожалеть вообще. Позволить клоаке сожрать себя и выплюнуть перемолотым, только бы не торчать где-то посередине. — Напиши ему, — бросает Юнги, наконец зацепляя бутылку ладонью, чтобы поставить её на столешницу устойчиво. — От одного сообщения ещё никто не помирал. Сокджин отсчитывает до десяти. Медленно выдыхает. Такое ребячество и такая большая глупость. Он ведь всегда боялся, что однажды Намджуну надоест с ним возиться. Он ведь боялся, что однажды Намджун сдастся и больше не придёт. Он ведь боялся, не хотел, но толкнул сам. Потому что быть близким и искренним с кем-то — это сложно. Потому что Намджун видел его слабым и неуверенным — собирал его по кусочкам, отдавая себя и не требуя ничего взамен. Потому что Намджун дал себя узнать, а Сокджин... Просто вот так не мог. Слишком много для него одного, слишком много принес в его жизнь Намджун того, чего он не заслуживает. И самого Намджуна в том числе.

×

— Ты не скучаешь? — Тэхён смотрит строго и серьёзно, без налёта привычного озорства. Говорит совсем зрело и взросло; не так недовольно, как Юнги, но так же прямо. Сокджин смеётся и опрокидывает в себя рюмку соджу. Еще бы блять. Как тут не скучать. Взгляд Тэхена становится мягче, но решительность никуда не исчезает. — Ты так много сделал для нас, хён, — уже тише говорит он, осторожно положив ладонь на плечо Джину. — Для нас с Чонгуком, и для Хосока, и для Юнги с Чимином. Пожалуйста, попробуй постараться и для себя тоже хоть раз, ладно? На самом деле, это даже смешно — столько раз Сокджин заигрывался с Судьбой и позволял себе запускать руки в чужие жизни, но со своей собственной поделать ничего не может. Ему не хватает смелости, ему не хватает уверенности, он знает: Намджуну этого всего больше не надо. Сокджин смеётся снова. Об пол с противным звоном разбивается рюмка с соджу.

×

Холодная морось облепила улицы Сеула, говоря о стремительно наступающей зиме. Сокджин и так уже продрог до самых костей — соджу не греет. Он неотрывно смотрит на контакт Намджуна в телефонной книге. Внутри неуверенно плещется и дрожит. Прошло две недели, три, а может даже и больше — Сокджин теперь не считает. Может, ещё не поздно? Может, все чудесным образом окажутся правы? Может, он не упустил ещё? Ему просто хочется, чтобы дебильная загадка Ким Намджуна в его голове наконец разрешилась. Потому что она — не сдвинулась с места ни на йоту, так и застряв в голове. Сокджину просто хочется, чтобы его наконец отпустило. Но он себя — отпустить не может. Хреновая идея. Настолько хреновая, что на втором длинном гудке тянет бросить трубку. Намджун отвечает молчанием. Сбрасывает мгновенно. В стеклянную витрину стучат. У Сокджина падает сердце. Пустой взгляд встречается с отчаянным, таким же, но совсем другим. В K O R E слышится запах сигарет и одеколона. — Как ты? — звучит обеспокоенно, с надрывом. Сокджин подрывается сам, едва не сворачивая на пол стул, несётся на всех парах к Намджуну, такому невозможному и совсем не чужому. Я скучал. Пиздецки скучал, — это все, что хочется ему сказать тогда, когда его заключают в крепкое кольцо объятий. — Ты снова куришь, — вместо этого тихо отвечает Сокджин. Все вокруг кажется таким хрупким и неустойчивым, как сон или наваждение, что страшно даже думать, что это — просто игры его пропитавшегося алкоголем воображения. Он пришёл. Господи боже, он правда пришёл и правда здесь. Не двигаться. Не дышать. Быть — с Намджуном. Джин крепко сжимает его за плечи, цепляется за рукава влажного пальто и хочет лишь одного: чтобы тот больше никуда не уходил. Чтобы не думал исчезнуть, чтобы снова и снова мозолил глаза и оставался таким же — безумно талантливым, хорошим и ужасно близким. Ему становится совершенно плевать на свою слабость. Ему становится совершенно плевать на все, потому что Намджуна, кажется, эти его изъяны никогда и не волновали. — Прогуляемся? — слышится неуверенно и с едва сдерживаемой ухмылкой. — Я много выпил. Ты же знаешь, что тогда бывает, — Джин очаровательно морщится и своей улыбки не скрывает. Ведь правда — Намджун все знает. И именно поэтому — берет в свои большие ладони его лицо и целует так, как будто ни уходить, ни отпускать он больше не планирует. По щеке Сокджина скатывается слеза. Наверное, впервые в его жизни Судьба оказывается благосклонна.