Реконструкция

Вода горячая настолько, что идет пар. Облепляет стеклянные стенки душа, поднимается вверх на потолок ванной комнаты, отходя от покрасневшей обожженной кожи, готовой расплавиться от этой температуры. Желание содрать ее с себя, скатать, как змей, чтобы на ее месте выросла новая, чистая, живая. Какаши хочет этого только потому, что видел, как Ируке было плохо. Он смотрел, но не мог ничего сделать, только сказать, и слова его не умеют быть исцеляющими. — Ирука? — спрашивает он, приземляясь на кушетку возле парня. Тот не реагирует, лишь смотрит на свои дрожащие пальцы на руках. Его глаза мокрые, но Какаши не видел, чтобы парень плакал, и не понимает, когда бы он успел. Это нормальная реакция — отходняк после произошедшего, стресс, они еле успели дотащить Мидзуми до госпиталя. Врачи бегло осмотрели всех троих шиноби, забрали Мидзуми в операционную, а Ируку и Какаши оставили за дверью, отказываясь что-либо пояснять. Ожидание плохих вестей — самое неприятное ощущение в мире, но сегодня они могут разделить это бремя поровну. Только Ирука как будто не здесь. — Ты как? — уточняет Хатаке, но парень все смотрит на свои руки немигающим взглядом. Какаши кладет руку на напряженное плечо Ируки. — Это не худшая передряга, из которых Мидзуми уже выбирался, не нужно так переживать из-за него. Все будет хорошо. Ирука резко скидывает руку со своего плеча и отстраняется, зло глядя прямо в глаза (глаз: D) Какаши. — Прости, семпай, но не будет. Не для меня и не после того, что сегодня произошло. Какаши смотрит на него прямо, пытаясь разобрать, что таится в глазах самого доброго парня из всех, что он знает. — Мы выполнили миссию, — спустя несколько секунд, говорит он, — Что тебя так задевает? Ранение Мидзуми? — Я человека убил, — полушепотом отвечает Ирука и поднимает свои ладони, будто в качестве доказательства, — Этими руками. Ребенка. Может, для людей вроде тебя это нормально, но я не могу спокойно сидеть здесь, зная, что посреди леса лежит тело девочки, которой уже никогда не вернуться домой. Какаши злится не на обидный плевок в свою сторону, нет. Он злится на совершенно неуместную наивность этого щенка, нихера не видавшего жизни, смерти, войны. — Не называй ее ребенком или девочкой, придурок, — более сдержанным тоном отвечает он, — так ты оскорбляешь неуважением память о своем противнике. Она отдала свою жизнь в бою, с достоинством шиноби, как и ее товарищи. Более того, она понимала, на что идет. Ты убил ее не потому, что хотел, а потому, что иначе она бы убила меня — твоего капитана. Твои суждения глупы и полны жалости к себе. Ирука поворачивает лицо и на нем написано полное непринятие мнения Какаши, а из обозленных глаз снова плотно текут слезы. Он всхлипывает и тут же ладонью бьет себя по губам, чтобы не позволять звукам вырываться. Нет, никто не смеет видеть его слабость, никто, а особенно — циничный мудила, закрывший лицо маской и сердце молнией. Умино порывается вскочить и выйти, но Какаши крепко перехватывает его запястье и заставляет повернуться. — Хэй, остынь. Не важно, что ты там чувствуешь, понятно? Холодной головой ты понимаешь, что поступил правильно, и я прав. Парень вырывает свою руку обратно и отходит на шаг, бросая на семпая взгляд, полный злого отвращения. — Мне нужно на воздух, скоро вернусь, капитан. — Выплевывает он и выскакивает в коридор за секунду. Какаши успокаивает порыв гнева внутри себя и хочет махнуть рукой, мол, пусть делает, что хочет, но перед глазами все стоит это выражение лица придурка чоунина, а во всегда холодной здравой голове впервые дергается зерно до этого не существовавшего сомнения. Так ли уж ты был справедлив? Какаши направляет обжигающе горячую струю прямо себе на лицо. Даже если он покроется волдырями, под маской не будет ничего видно, как и не видно его покрытое шрамами нутро. Таких вещей не рассказывали в Академии преподаватели, но мог бы рассказывать своим ученикам Ирука. Во всяком случае, та троица, что перенял под свое руководство Хатаке, была готова к трещинам в сердце, так же, как и была готова к тому, чтобы помогать друг другу излечиться. Устав от своих собственных дурных мыслей и неприятно бьющей по коже горячей воды, Какаши заканчивает прием душа и выходит из ванной, впервые за это лето наблюдая за окном вместо ясного солнца полотно туч.

***

День за днем, стройка шла по плану под руководством Ируки и Какаши. На следующий после своего отсутствия день, Умино явился на площадку и продолжил работу как ни в чем не бывало, не вызывая никаких подозрений. Пятая на его внеплановый выходной лишь пожала плечами, восприняв эту информацию, как что-то само собой разумеющееся; так что все шло своим чередом. Они с Какаши проводили времени вместе даже больше, чем раньше. Ирука снова неловко поблагодарил парня за поддержку в тот день и больше они об этом не вспоминали. Впереди уже маячит срок окончания работ и начало учебного года для детей, так что с каждым днем работы становится все больше и больше. Какаши пришлось отлучиться на несколько дней, чтобы организовать доставку из деревни Песка дополнительных материалов, и в общей сумме, его не было примерно неделю, что Ирука вынужден был разбираться со стройкой один. По сути, ничего такого сложного в этой работе не было, но Умино все равно считал дни, когда Какаши вернется, потому что привык к его присутствию и без него здесь было совсем скучно. И не только здесь. В голове почему-то постоянно крутились слова, что Какаши сказал, когда выходил из его квартиры в тот день. «Я бы не пришел, если бы речь шла не о тебе». Как будто Ирука для него более значимый, хотя в тот же день он прямо спросил, считает ли Ирука его своим другом и готов ли принять его поддержку? Получается, считает, готов. Они друзья. Изначально это казалось плохой идеей, ведь принять его помощь значило признать свою слабость, но все оказалось совсем не так, Хатаке умеет удивлять. Его поддержка все это время была мягкой опорой, не дающей провалиться во что бы там ни было. Мысли о Шируи, что так жгли изнутри, отошли быстро, будто и не было в его жизни такой незначительной части. Это как выздороветь после злосчастного гриппа и через несколько дней забыть, что вообще болел. Работа, Какаши, надвигающиеся заботы об учебном годе, все это так помогает, что Ирука с сожалением думает о том, что с началом учебного года вся эта история с реконструкцией закончится. Он в целом любит свою работу и своих учеников, но… это лето будто вернуло его в подростковые годы, полные энергии и жизни, вместо серых будней взрослости и ответственности за детей. Но время идет быстрее, чем Ирука хочет, так что работы по реконструкции Академии скоро закончатся. В пятницу бригада завершит укладку свежей черепицы на крыше верхних классов и это будет финальным этапом их плана. Остальные мелочи и после строительную уборку оставляют на следующую неделю, здание будет полностью готово к началу учебного года. Прохаживаясь по обновленным красивым коридорам Академии, Ируке совершенно не верится, что он к этому результату приложил руку, и все же, приятно создавать что-то самому и видеть, как этим пользуются и восхищаются другие. — Ирука сан, — возникает из-за угла Ризуко, один из главных бригадиров, — Везде искал Вас. Вы с Какаши саном уже закончили обход на сегодня? — Почти, — отвечает Ирука, — А что? — Мы с остальной командой хотели в пятницу вечером, как закончим с крышей, пойти отметить окончание успешной работы. На следующей неделе большинства из строителей уже не будет, так что это последний наш рабочий вечер вместе, хотим посидеть, отдохнуть. Мы спросили у Какаши сана, он отправил меня к Вам. Ирука только улыбается в ответ. — Идея отличная! Можно присоединиться? — Естественно! — улыбается Ризуко, — И Вы, и Какаши сан, мы будем рады вам обоим. Мы организуем все на высшем уровне! Умино благодарит и прощается с Ризуко, затем сразу взлетает наверх, в кабинет. — Хэй, Какаши! Слышал новость? Хатаке поднимает взгляд от какого-то документа в своих руках, и тут же откладывает его в сторону. — Ты о чем? — Ребята из бригады приглашают нас в пятницу отмечать окончание строительства. Надеюсь, планов у тебя никаких не намечается, потому что я думаю, мы оба обязаны пойти. — Ризуко подходил ко мне с этим. Если ты считаешь это правильным, конечно, я буду. Ирука удовлетворенно улыбается и садится на стул напротив Какаши, заглядывая носом в документы на его столе. — Это список всех материалов? — интересуется он. — Да, сверяю остатки. Чтобы рассчитаться с деревней Песка, нужно будет вернуть им неиспользованное. — Значит, тебя снова не будет неделю? — спрашивает Ирука и ни капли досады в его тоне, конечно же, не скользит. По крайней мере, он старается в это верить. Взгляд Какаши чуть смягчается. — Посмотрим, как пойдет. Это будет уже после окончания всех работ в Академии, осенью. Сейчас моя задача все посчитать и упорядочить прежде, чем передавать информацию хокаге, а кто повезет сами материалы пока не ясно, вполне возможно, что это будет Шикамару в рамках своего следующего визита. Ирука бросает смешок и Какаши тут же делает более заинтересованный вид, показывая, что хочет знать, что же так Ируку позабавило. — Шикамару, — поясняет парень, — Я его фанат. Не считаю его полноценно своим учеником, потому что так и не раскрыл толком его потенциал, но я счастлив, что Асума сан смог это сделать, и вот, вчерашний выпускник Академии, сегодня является представителем Листа в деревне Песка. — Как я и говорил, потенциал твоих учеников выше, чем у других преподавателей. В начале лета ты переживал и не верил в свои силы, но ты снова оказался хорош, как и во всем, за что ты берешься. — Без тебя ничего бы не получилось. Спасибо за поддержку, — говорит Ирука. В начале лета у него были только самобичевание, усталость и искусственные подбадривания Шируи. Сейчас у него есть цель и настоящая поддержка Какаши, которая работает, как одеяло ночью — греет и защищает от воображаемых демонов. — Это тебе спасибо за все, что ты делаешь для деревни, — говорит Какаши, хотя на самом деле, наибольшую благодарность он испытывает к Пятой, потому что она, сама того не зная, подарила ему лучшие несколько месяцев в его жизни. — Не благодари. Я ведь делаю это для нас всех. Так что, ты уже знаешь, чем займешься после реконструкции? Какаши жмет плечами. Шиноби запрещено разглашать подробности своих миссий, но это все равно постоянно происходит почти у всех, потому что такова человеческая натура — делиться с другими разными аспектами своей жизни: работа, получение новых знаний или подробности общения с другими людьми. И только Хатаке смотрит на все эти переплетения чужих связей со стороны, наблюдает за рекой чужих жизней со своего одинокого острова, топчась на месте. И если бы он мог поделиться с кем-то частью того, что происходит у него внутри, — то только с этим парнем напротив. — Думаю, я поеду на следующую миссию в другую страну, — наконец, отвечает он. Хокаге говорила о том, что в случае необходимости, он сорвется туда в любое время, но на протяжении всего лета, с того самого похода с Джирайей сенсеем, по отношению к стране Молнии все было тихо. Ответ на их обращение так и не пришел, Пятая на это не реагирует, аргументируя тем, что она не собирается бегать за райкаге, как за ребенком, выпытывая, что у него на уме. Намерения свои Коноха обозначила четко, если Молния не считает нужным дать ответ, то это вопрос их благоразумия, у хокаге и без этого забот по горло. И что-то здесь все равно не вяжется. — Далеко? — уточняет Ирука, будто расстроенный. — В страну Молнии. Ирука замирает, удивленный таким прямым ответом. Он ожидал, что Какаши ответит уклончиво, для шиноби совсем не принято говорить о своей работе, но Хатаке не выглядит сбитым с толку, глядя своему товарищу прямо в глаза. Ирука не знает, что еще спросить. Надолго ли? Так кто заранее может об этом знать. Случилось ли что-то серьезное? Если так, то Какаши не имеет права распространяться, если нет, то зачем бы тогда направлять одного из сильнейших шиноби страны. Зачем? А твое какое дело, блин. К чему вообще что-либо спрашивать? — Надеюсь, ты не надолго. — Наконец, заключает Умино. — Почему? — Какаши звучит так, будто его этот разговор забавляет. — Чтобы ты скорее вернулся обратно. Какаши откидывается на стуле и склоняет голову набок. Происходящее вызвало бы улыбку, будь его лицо не скрыто за бесполезным куском ткани. — И зачем мне скорее возвращаться обратно? — Ты ведь говорил, если мне понадобится поддержка друга, то я могу обратиться к тебе, — невозмутимо отвечает Ирука, — Логично, что для этого мы должны находиться в одном месте. — Значит, у меня есть стимул вернуться скорее домой. — А без учета моих потребностей стимула нет? Какаши все же не сдерживает небольшого смешка и встает со своего места, собирая списки на столе в две кучки: то, что отработано, и что еще предстоит проверить. Он избегает смотреть на лицо парня, пока не заканчивает со своим несложным действием. — Однажды я научился тому, что о друзьях необходимо заботиться, — мягко отвечает он, — С тех пор стимула важнее нет. Ирука чувствует, как к щекам от всего этого разговора приливает кровь, а в голове все крутится очень простая, но нелепая мысль: это между ними сейчас происходит… флирт? Какаши несколько секунд смотрит ему в глаза своим спокойным уверенным взглядом и, черт, становится понятно, почему он такой краш для всех в Конохе. Какой же Ирука придурок, боже помилуй. — Приятно быть твоим другом. — Говорит Ирука и вскакивает следом, понимая, что его лицо отчаянно краснеет, — Я… отойду ненадолго. Он пулей вылетает из кабинета под удивленный взгляд Какаши, стараясь унять бушующие внутри ощущения, которые Ирука сам себе не может объяснить.

***

Ирука даже не пытается стирать с щек тяжелые горячие слезы, настолько их много. Он упирается руками в перилла на крыльце госпиталя и опускает лицо, чтобы никого не видеть и чтобы никто также его не увидел, но стоит закрыть глаза и он снова видит образ девчачьего тельца в луже крови. Из нее торчит кунай, который был в его руке мгновение назад. Каждый тяжелый вдох дается сложнее предыдущего. — Ирука! — слышится сзади голос капитана. Парень не откликается, только сползает на пол от изнеможения. Хатаке останавливается около него и, как бы, жизнь не готовила его к такому. Он таскал на себе раненых, больных и убитых товарищей, сталкивался с особо нежными особами, с самоуверенными индюками и полными трусами, но вот такие истерики внутри его команды — это что-то не совсем знакомое. Тем более от Ируки, который вообще никогда не вызывал проблем. Он не был готов к подобным миссиям, но разве не для того ли его приставили к команде Какаши? Разве кто-то из них имеет право не справиться? Он смотрит на дрожащие пальцы и спазмы всхлипов во всем теле Ируки, судорожно анализируя все это в голове. Он ведь справился и все они живы благодаря ему. Вся проблема в том, что он, блин, справился. — Я принес тебе успокоительное. Извини, я настаиваю, чтобы ты принял, — говорит Какаши и садится на колени напротив парня, протягивая ему стакан с водой и капсулу успокоительного. Умино не спорит, берет дрожащими пальцами пилюлю и сразу глотает. С водой оказывается сложнее: половину стаканчика он расплескал быстрее, чем успел поднести ко рту, но все же, несколько глотков он делает. Какаши приходится забрать стакан, чтобы парень его не уронил. Проходит минута, две, но ничего не меняется. — Я посижу рядом, пока тебе не станет лучше, — говорит Какаши и также облокачивается спиной на стену, садясь на пол возле Ируки, — Прости, что нагрубил, я не хотел тебя обидеть ни тогда, ни сейчас. Я понимаю, как сложно тебе пришлось сегодня. — Не надо меня жалеть, становится только хуже, — говорит Ирука, вытирая лицо ладонями. — Это никакая не жалость, я правду говорю: никто не мог помочь этой чертовой девчонке, ты сделал что мог, спас наши жизни, дал ей шанс на выживание и она его отвергла. Если бы мы убедили ее пойти с нами в Коноху, ты не знаешь, какое наказание за предательство могло бы ждать ее в родной деревне. Умереть во время битвы, как достойный воин — наиболее гуманный способ, и твои слезы правил мира шиноби не изменят. — Знаю, — рявкает Умино в ответ. — Тогда почему просто не принять этот факт и усмирить свою реакцию? — Потому что, — Ирука тычет пальцем себе в грудь, — Вот здесь самое обычное человеческое сердце! И я никогда не смогу заставить голову говорить громче, чем оно стучит! Войны, злость, ненависть, смерть — все это порождает лишь еще больше ненависти и агрессии! Мир мне не изменить, но… — Главная задача шиноби — защитить, а не навредить, — отвечает Какаши. — Ты о чем вообще? — продолжает недовольства Умино, — Кого мы защищаем? Что ты знаешь о людях, с которыми мы сражаемся, и о причинах, по которым мы это делаем? Я не ставлю под сомнения решения хокаге, но я просто не могу быть частью той силы, что несет в себе лишь разрушения! Просто не могу! Не могу спать ночью, зная, что утром меня отправят на новые битвы, новые смерти, не могу отступиться от приказа, подставляя своих товарищей! — Твои родители были частью всего этого и отдали свои жизни, защищая простых жителей Конохи, это, по-твоему, тоже недостойно уважения? Глаза Ируки снова наполняются слезами, но менее уверенными они не стали. — Думаешь, я отступлюсь, если ты надавишь на больное? Демон лис не появился из ниоткуда, его послали разрушить Коноху. Мои родители погибли в битве, которой могло бы и не быть, если бы шиноби раньше пришли к мысли, к которой я пришел сегодня: проявить милосердие гораздо сложнее, чем агрессию. Мы ищем новые мотивы разрушать и убивать, но мы не ищем в себе силы прощать и помогать. И я больше не могу тратить на это себя. Так что, отвечая на твой вопрос, скажу: я уважаю жертву своих родителей, и я также буду однажды готов пожертвовать своей жизнью ради защиты, но не ради причинения боли другим в роли шиноби Конохи прямо сейчас. Я… хочу уйти, пусть меня будет ждать позор и я стану для всех слабаком, плевать. Я испытал всеобщее презрение на себе однажды, но даже эта боль не сравнится с той, что я почувствовал, отняв жизнь у другого. После всего своего монолога Ирука часто дышит и Какаши смотрит на него, так и не подобрав слов. Он не может разобрать своих эмоций, но чувствует, как только что в груди родилось что-то несколько более сильное, чем уважение.

***

Пятница пришла гораздо быстрее, чем Какаши казалось в начале недели. Так всегда случается, когда ты хочешь, чтобы что-то длилось подольше, но вот он последний день стройки, конец августа, накрывающий на плечи предчувствие надвигающегося окончания миссии, самой лучшей в его жизни. Погода издевательски теплая, свежий воздух и шелест ветра тянут на улицу, Какаши хочется просто сгрести своего напарника в охапку, усадить себе на колени и спокойно разговаривать с ним об отвлеченных вещах. Ирука ходит весь день со своим блокнотом по пятам за Ризуко, докапываясь до каждого куска черепицы, штукатурки и торчащей доски, но так и не находит, к чему придраться. В конце дня он перед всей группой строителей и остальных помощников заключает, что этап реконструкции окончен, работы были проведены качественно. Он хвалит ребят за достойный результат и они реагируют на похвалу, как ученики младших классов, так что это даже забавно. Какаши не сводит глаз с Умино, отмечая, как ему идет быть уверенным лидером. Громкий голос, спокойные добродушные глаза, излучающие свое не угасающее тепло. Жизнь без него станет пресной и безвкусной, так что Хатаке впивается взглядом в каждый сантиметр парня, подробно прорисовывая его черты, закрепляет их в памяти. Если бы он мог еще записать как на пленку свои ощущения в этот момент, он бы это сделал. Ирука не является источником энергии и мотивации для Какаши, но эти неуправляемые чувства — да. Когда их взгляды встречаются, Какаши не разрывает этот контакт первым. Если бы не это лето, он никогда бы не подумал, что имеет право подойти к Ируке. Какаши сам себя обрек пожизненно давиться своими неуместными чувствами, заталкивал их тлеть под грудью, обжигать изнутри, оседать в позвоночник. Он никогда не позволит Умино разделить участь тех людей, кого забрало прошлое. И все же, стакан вина, подогревающий изнутри, периодические неловкие переброски взглядов с Ирукой и протекающая дыра в сердце давят на сознание, тыча в проблему с другой стороны: для этого парня ты можешь оказаться неплохим вариантом. Есть ли в деревне человек, способный полюбить его сильнее? Увидеть и оценить по достоинству его свет, оказаться рядом, когда он нуждается в этом? Поставить его на верхний приоритет, дать ему то отношение, что он заслуживает? Принимать его внимание с благодарностью, а не как должное, уважать его личность, защищать от собственных демонов, но продолжать видеть его силу? Ирука — единственный, кто понимает это глубокое щемящее одиночество. И Хатаке прокручивает в голове, что будет, если он просто… попробует? Признается парню, как есть, чтобы узнать прямой ответ. Их обычное дружеское общение периодически перекатывается в флирт, они одной ориентации и понимают друг друга, как никто. Нужно быть идиотом, чтобы не попробовать. Хотя бы не попытаться. Риск проебать и эту крохотную нить доверия висит топором над шеей, но для шиноби не существует страха смерти. По крайней мере, своей. — Впервые вижу, чтобы ты пил алкоголь. Я пытаюсь вспомнить, почему всю жизнь считал, что ты не пьешь? — слышится из-за плеча знакомый голос, затем Ирука становится прямо перед ним, стискивая в руках свой стаканчик. — Людям свойственно не верить в то, чего они не видели своими глазами. — Просто отвечает Хатаке. — Или я просто так плохо тебя знаю. Даже проведя вместе все лето, вывернув на тебя все свои эмоции, третий раз в жизни, я все еще ни черта о тебе не знаю. — Поверишь, если скажу, что ничего не скрываю? — Совсем ничего, ни свое лицо, ни свои мысли, ни свое сердце? — не унимается Ирука. Какаши выдерживает его прямой взгляд, в сотый раз поражаясь этому человеку. — Нет никаких секретов ни в моей внешности, ни в голове, ни в других органах. Но сегодня ты уже узнал чуть больше, — отвечает он, приподнимая свой стаканчик с вином. Ирука бьется бортиком своего стаканчика о его и немного смягчается, переходя на более дружелюбный тон. — Наруто рассказывал, как они пытались поймать тебя в момент, когда ты снимаешь маску. Они не догадались стащить медицинскую карточку из госпиталя, хотя это было бы гораздо проще, чем все манипуляции, что они провернули. — Мне повезло, что они не обратились к тебе за советом. А ты, значит, уже проворачивал подобное? — уточняет Какаши. Умино замирает. — Я? Нет, конечно нет! Какаши усмехается, глядя на пристыженное выражение на лице парня. По сравнению с тем, сколько моральных и узаконенных правил нарушал он сам, по отношению к самому Ируке в том числе, это такие мелочи. Любопытство не порок, сам для себя Какаши давно это принял. — Не веришь? — более переживающим тоном переспрашивает Ирука. Но он говорит правду, он действительно никогда не делал ничего такого. Кем бы он был, если бы учил детей соблюдать правила, которых не придерживается сам? — Я всегда тебе верю. Многие лгут и нарушают правила, но не ты. И снова этот миролюбивый тон, опущенный голос, располагающие жесты. Умино чувствует себя идиотом, раз не может отличить однозначные посылы от неоднозначных. Здесь жарко, шумно и слишком много глаз и ушей. — Хочу курить, — говорит он. — Ты куришь? — изумляется Хатаке. — Редко, когда выпью или не могу сосредоточиться. У меня нет постоянной никотиновой зависимости, но когда появляется желание — обычно я его не сдерживаю. Какаши изумленно смотрит на него несколько секунд. Вау, очередной факт, который он бы никогда не узнал, не будь в его жизни благословения в виде этого лета и продуманных решений Пятой сама. Тонкий нюх учуял бы запах сигаретного дыма от Ируки хоть однажды. — Я…могу сходить с тобой, — наконец, отвечает он, — Только налью еще немного. Ирука кивает и направляется к лестнице, и Какаши протискивается через толпу, чтобы найти новую бутылку. Умино теряется из виду, и здесь действительно очень много народу и душно. Найти выпивку становится непросто, но Какаши быстро это удается. Он избегает веселящихся коллег и с увертливостью истинного шиноби через задний выход выходит на улицу, чтобы обойти здание снаружи. Идти по свежему воздуху гораздо удобнее, но знакомый женский голос из-за угла заставляет его остановиться и замереть. — Прости, что накричала на тебя, — тихо говорит Ино Яманака кому-то в тени, — И за то, что подняла эту тему при Чоджи. — Это здесь не при чем, — спустя несколько секунд отвечает парень и в голосе Какаши сразу узнает Шикамару. Кажется, происходит что-то, свидетелем чего он быть не должен. И если они так спокойно разговаривают на крыльце, то где тогда делся Ирука? — Будь я проклята, если я не права. Да? — продолжает Ино, — Шика, мы не дети в песочнице, но мы все еще друзья. И на твои страдания я смотреть не могу. Шикамару не отвечает и Какаши не понимает, что заставляет его неподвижно стоять и внаглую подслушивать такие личные разговоры. Ино и Шикамару — это вполне ожидаемо, и хоть Какаши не поддерживает идею романтических отношений внутри команды, такое происходит сплошь и рядом. Асуме рассказывать он не имеет морального права, да и скорее всего, тот и сам догадывается. — Давно догадалась? — спустя несколько долгих секунд спрашивает Нара. — Да я всегда знала. В отличие от Чоджи и Асумы сенсея, я не слепая, все было понятно еще когда вы с ней впервые встретились. Ладно, видимо, Какаши не совсем правильно понял. — Мы были детьми, соперниками. Ты не могла понять ничего в первую встречу, всевидящая предсказательница судеб, — вяло агрессирует Шикамару. — Но она смогла впечатлить тебя. Никто ни до, ни после не мог. Коноха огромная, девчонок много, но ты каждый квартал как щенок ждешь тех самых гостей из деревни Песка. — Давай без вот этого, — прерывает ее Шикамару, — Сама не лучше, показательно скулишь по Саске, чтобы никто не обратил внимания, в кого ты влюблена на самом деле? Коноха огромная, парней много, но ты принципиально выбираешь тех, кто наименее доступен. Ты делаешь вид, что понимаешь меня, но это не так. Для тебя такие чувства — это что-то нормальное, но не для меня, ладно? Я тоже не Чоджи и не Асума сенсей. — Не думай, что я отстану от тебя и уйду просто потому, что ты попытался меня задеть. Когда речь заходит за чувства, держать в себе — это худшее, что ты можешь сделать, и я всегда всем делюсь со своими близкими. Твои попытки играть в бесчувственного шиноби никого не впечатляют, но делают тебе же хуже. Ты становишься таким дерганым перед каждой вашей встречей. — Всё-то ты знаешь, умная. Может, ты и оказалась права в своих догадках, но о помощи я не просил и говорить об этом не хочу. — Нет, хочешь, — настаивает Ино, — Почему не признаешься ей? Мне всегда казалось, между вами интерес взаимный. Деревня Песка нам дружественная, никто не будет возражать. Если откажет, ты хотя бы будешь знать, что приложил все усилия. — Не бывать этому, блять, Ино, ты правда не понимаешь? Речь не о просто девушке! — вскипает Шикамару и еле сдерживается, чтобы не повысить голос. — У Гаары куна все шансы стать следующим казекаге, это вопрос времени. Вся деревня Песка готовится к этому, Конкуро сам сказал мне. Её отец был бывшим казекаге, её брат станет новым главой деревни, вот уж не думаю, что жителям Песка понравится, если их любимая принцесса свяжется с простаком из Конохи. — Темари сама вольна выбирать, с кем хочет быть! И с чего ты себя простаком называешь? Ты один из умнейших шиноби Конохи, гением считаешься, напоминаю! Шикамару учащенно дышит и Какаши несложно представить себе его лицо, скрюченное недовольным осознанием, что кто-то может думать, что все с ним будет просто, как будто в этом жестоком холодном мире войн и отчаяния, мире настоящих шиноби, есть место, куда можно прийти, разуться и уткнуться носом, зная, что тебя согреют. Что это будет тот человек, который необходим сродни дыханию или пище. Угрюмый подросток с выдающимися талантами. Отражение самого Какаши. — Ты рассуждаешь наивно. Одна попытка может не просто уничтожить доверие ко мне, Песок может расценить это как оскорбление от всей Конохи. В лучшем случае, они потребуют заменить меня на другого посла, и тогда, дорогая Ино, любезно предлагаю тебе занять наше с отцом место, обещаю, тебе понравится: тонна бумажной волокиты, бесконечные совещания со старейшинами, три дня дороги пешком в одну сторону через пустыню, ответственность. А я рискую всего лишь честью своей фамилии, — голос его звучит недовольно, будто приходится разжевывать элементарное ребенку. — Ты, по-моему, преувеличиваешь! Уверена, ты ей интересен и еще как. Между вами… будто связь. — Господи, Ино, прекрати! — чуть повышает голос парень, — Даже если бы так и было, думаешь, её кто-то спросит? Она ради Песка готова жизнь отдать, уверен, ей быстро подберут достойного мужа. — А ты чем не достойный?! — также яро отвечает Яманака, — По твоей хваленой логике, Шика, кто в ее деревне может быть достоин принцессы?! Был бы хороший кандидат — стал бы сам хокаге вместо Гаары, уверена, в их смутные времена прошлых лет достойный лидер проявить себя бы смог. Мужчины из других деревень? Важнее Конохи у них союзников нет. А отсюда кто, если не ты? Талантливый, умный, из благородной фамилии, дипломатически ты себя проявил лет с пятнадцати, тебе равных нет, Шика, и самое главное — между вами действительно есть чувства, так что оправдывать свои страхи признания какими-то левыми выдуманными причинами — самого себя позорить! Какаши чувствует, как у него самого колотится сердце от несогласия и смущения за этого парня. За самого себя, так в нем просвечиваемого. За оправдание своих же глупых чувств страхов. Шикамару вскакивает со ступенек и голос его полон злости, всего сдерживаемого отчаяния, что Ино так настойчиво пыталась из него вытянуть. Что ж, пусть получит. — Не смей говорить, что ты меня понимаешь, и сравнивать такие разные ситуации тоже не смей. Ты вольна выбирать себе жизнь. Я никогда не пожертвую тем, что имею благодаря труду отца и милости хокаге, ради каких-то минутных порывов, поняла? Рожденная в Песке там и останется, служить своей судьбе и своему народу, мое место здесь — с моей деревней, с моей семьей, и независимо от желаний, я однажды женюсь на простой девушке, приму главенство своей семьи и состарюсь достойным человеком, и в своих глазах, и в чужих! — Не забудь потом рассказать своим детям, как вырвал себе сердце прямо посреди пустыни, потому что знаешь, что? — в ее голосе звучит издевка. — Отвали, Ино, — отвечает парень, пытаясь усмирить свой голос. — Твои чувства к ней сильнее, чем просто влюбленность, и ты это знаешь, и я это вижу. Какаши сам не знает, что конкретно его заставило подорваться и уйти прямо в этот момент. Он не хочет знать, чем закончится этот спор, потому что боится получить подтверждение правоты любой из сторон. Он понимает Шикамару как никто, но самое страшное — что согласен он с Ино. Хатаке шел по пути одиночества и боли, и никогда не пожелает подобного такому чудесному доброму парню, как Шикамару. И все же… совет свой себе посоветуй. Нос сам поворачивается в сторону сигаретного дыма и, обойдя здание, Какаши видит голову и руку Умино, торчащую из окна кабинета, в котором они провели все лето. Подъем по лестнице занимает несколько минут и даже прислушавшись, за всё это время он не слышал голосов ни Яманаки, ни Нара. — Долго ты, — комментирует Ирука, сминая бычок о бортик своего стаканчика. — Задержался. Я искал тебя на улице, — отвечает Какаши и падает на кресло возле стола Ируки, не оставляя парню выбора, кроме как усесться на сам стол. — Там слишком много людей, я бы очень не хотел делать это настолько на виду, — чуть смущенно отвечает Ирука. Запах сигарет кажется от него чем-то новым и таким неожиданным, иррациональным. Какаши терпеть не может курильщиков, вонь, неприятная обычному человеку, попросту убивает его острый нюх. Но это Ирука, и почему-то этот аргумент перевешивает любой другой. — Давно ты начал курить? Щеки парня от алкоголя и духоты улицы чуть краснеют, придавая ему еще более очаровательный вид. — Я ведь не постоянно, но почему-то каждый раз хочу, когда выпью. Ну знаешь, — он неловко жмет плечами, будто оправдывается, — обычный человек с человеческими слабостями. Меня это расслабляет. — Не мне тебя нравоучать, Ирука сенсей, — просто отвечает Какаши, хотя, если уж быть честным, индивидуальные уроки в некоторых областях он в своих мокрых мечтах Ируке все же преподает. — Но я бы тебя послушал, Какаши сенсей. — Раньше что-то не слушал. — Ну… время идет, — чуть сбивается Ирука и опускает глаза, — с тех пор слишком многое изменилось. — Что, понял, как тяжело бывает с мелкими засранцами? — усмехается Какаши и встает с кресла, отчего-то испытывая беспокойство, подходит к окну. Его стальные нервы закалены войнами и смертями, но сегодня он будто ходит по краю чего-то очень страшного. В голове все крутится голос Ино Яманаки, без устали гневно повторяющий «оправдывать свои страхи признания какими-то левыми выдуманными причинами — самого себя позорить!». — Эй, это ты меня имеешь в виду?! — беззлобно возмущается Ирука и, хоть Какаши не видит, но слышит в его голосе улыбку, — Помнится, недавно ты хвалил мои педагогические способности. Какаши все же поворачивается, и глядя на эту улыбку, не может сдержать под маской свою. У него нет сердца, слишком темно и холодно. Он не может позволить себе еще хоть раз пройти через эту боль, она раздавит его огромной пяткой, живой человек попросту это не вынесет. Но Ирука — это что-то другое. Он понимает этот путь, он сам идет по нему рядом. Не нужно приглядываться, чтобы увидеть его на соседней тропинке, и им обоим тоскливо и холодно, и если Ирука — это освещающее солнце, то Какаши холодной луной отражает его свет. Он всегда был лучше всех, сильнее, успешнее, умнее, ловчее. Но здесь нет места конкуренции, только слабый трепет внутри и четкое осознание: окажись его рука в руке Какаши — он уже никогда не разожмет пальцы. Можно жить жизнью, в которой нет холода. Можно хотя бы попробовать и знать, что ты сделал все, что мог. — Хвалил, — спустя несколько секунд судорожных раздумий, соглашается Хатаке, — пока не узнал, что ты куришь прямо в кабинете Академии. — Тут многие курят, главное следить, чтобы это не делали несовершеннолетние. — Этого только не хватало, — слабо отвечает Какаши, — Надеюсь, ты бы был к ним достаточно строг. — Хватает наглости сомневаться в моем авторитете среди учеников! Какаши сан, постыдился бы осквернять недоверием священные стены Академии! Где твоя педагогическая солидарность? — Улетела в мусорку вместе с твоим бычком и здоровьем легких. Ирука строит страдальческое выражение на очаровательной мордашке и Какаши снова сдается. Сердце колотится с удвоенной силой, напоминая, что оно все еще существует в теле. Ну или хочет выпрыгнуть Умино в руки. — Ты вроде собирался не нравоучать меня. А ты сама идеальность, никаких слабостей, вредных привычек, мне даже неловко. Какаши усмехается. Да как же, вот она, главная слабость — недоразумение, сидящее задницей на своем же рабочем столе с полутрезвой улыбкой. — Не, я серьезно, — продолжает Ирука, — Я перед тобой открытая книга, ты все обо мне знаешь, но я о тебе вообще ничего. Попахивает недоверием. — Ты мне жизнь однажды спас. Это вроде подтверждает мое доверие. Или ты бы хотел знать что-то особенное? — спрашивает Какаши, становясь прямо напротив Ируки. — Ну… да, хотел бы. Мало ли кто еще тебе жизнь спасал или ты кому, мы шиноби, это наша работа. Когда я задаю вопросы о тебе, ты отвечаешь сжато, ты все время помогаешь мне, выслушиваешь, поддерживаешь, но не даешь мне возможности сделать для тебя то же самое. Это грустно. И еще одна стрела четко в заледенелый промороженный кардио центр. Ирука, которому правда не все равно, хочет быть ближе, тянется. — И… что бы ты хотел знать? — с секундной запинкой продолжает Какаши. — Что-то важное, не знаю, у меня нет конкретных вопросов. О твоей жизни, о твоих приоритетах, ценностях. Ты ведь тоже рос сиротой, но всегда был послушным, достиг неведомого уровня, всегда было интересно, что мотивирует тебя двигаться вперед и оставаться таким добрым и понимающим к другим? Или хотя бы какие-нибудь мелочи, любимое блюдо, какую музыку слушаешь, как расслабляешься. Мне не нравится, что всё, что я знаю о тебе — это грязные слухи. Какаши выпускает смешок. — Все слухи обо мне — правда. По упертому выражению на лице Ируки становится понятно, что он не верит, от того еще забавнее. — Люди говорят об этом от скуки, потому что им никогда не дотянуться до тебя. Чем более бредовую дичь они о тебе выдумают, тем проще оправдать собственную никчемность. Ты читаешь всякие книжки неприличного содержания у всех на виду, но это не повод марать твою честь историями о том, как, где и с кем ты спишь. Какаши коротко смеется. Ситуация — сюр. Ирука, светлый и чистый, как ангел, будучи причиной любого из его грехов, стоит и оправдывает каждый. Если бы Хатаке мог, то полюбил бы его еще сильнее, и это чувство поначалу казалось таким нелепым и неуместным, сейчас дается так легко, потому что оказалось единственным верным. — С чего ты вдруг решил поговорить обо мне? — все же, задает вопрос он. — Почему «вдруг»? Раньше мы мало общались, а этим летом я больше говорил, а ты слушал, и все же я понял, что совсем ничего о тебе не знаю. Когда-то давно ко мне подошел Наруто, еще совсем ребенком, они с Сакурой и Саске пытались найти способ стянуть с тебя маску, и он спросил, не знаю ли я, почему ты ее носишь, и я подумал, вряд ли вообще в этом мире есть хоть кто-то, кто знает. Я уже рассказывал тебе об этом сегодня. Сейчас мы с тобой провели бок о бок все лето, но я так и не смог узнать о тебе ничего больше, чем с тех пор. Какаши не отрывает от него глаз. Сейчас или никогда. — Значит, дело в маске, — заключает Хатаке. — Вовсе нет! — вспыхивает Ирука, — Я уважаю личное пространство и понимаю, что без причины человек не станет скрывать часть своего тела! — Ну-ну, — успокаивающим тоном продолжает Какаши, словно змей, и делает шаг в сторону парня, — Не заводись, мы ведь уже решили, что ты заслуживаешь доверия, по крайней мере, увидеть мое лицо. Правда всегда стоит дорого, и все же, в моей жизни мало достаточно доверенных лиц, кому эта цена будет по карману. Столько версий того, что я скрываю под маской, мне просто интересно, какой придерживаешься ты лично? Ирука смотрит на него, как завороженный, будто его оглушили, просто признав его правоту. Во всем этом как будто есть подвох. — Я? Ну… Какаши, я ведь не давлю на тебя, говорю же, скорее всего, причина есть. — Так какая? — мягко уточняет Хатаке и по его тону понятно, что он настроен чуть ли не весело. — Эмм… Я думал, может, ты скрываешь шрам или что-то с челюстью, может, повреждение кожи? Люди часто хотят скрыть несовершенства, а ты выглядишь слишком идеально. Какаши вскидывает бровь. — Ну что ж, давай проверим. Маска закрепляется на затылке, сними липучку и просто стащи ее вниз. С этими словами он наклоняется к Умино и опирается ладонью на стол около парня, внимательно глядя ему в глаза. Вид у Ируки напряженный, будто он все ждет подвоха, и поборовшись внутри себя с секундным замешательством, парень все же тянет пальцы к ткани на лице Какаши. Осторожно заводит ладони за голову, расстегивает липучку. Теплые карие глаза сначала останавливаются на черных глазах Какаши, затем, не выдержав такого близкого контакта, опускаются, и пальцы неуверенно стягивают маску вниз. Кожу слегка холодит от контакта с воздухом и щеки непослушно краснеют от такой близости с Ирукой. Плевать. — К… — чуть запинается Ирука, — Какаши, какого черта?! — Что не так? — спокойно интересуется Хатаке. — Ты чертовски красив! — выпаливает парень, не убирая от его лица рук, — Зачем ты ее носишь? — А ты попросту невыносим. — Спокойно отвечает Какаши и подается вперед, вжимаясь губами в губы Ируки, заставляя парня замереть на месте. И это прикосновение ни на что не похоже. Чувство, будто изнутри разрывают фейерверки, поселяется в животе, нервно стучит в сердце, бьет по легким, по артериям, по коже всего тела. Губы Ируки настолько же теплые, насколько Какаши и представлял, и спустя несколько секунд парень неуверенно отвечает на настойчивый поцелуй, заставляя тело онеметь от избытка эмоций, превратиться в один большой смешанный ком. Хатаке представлял этот момент тысячи раз, в разных вариациях: как он нежно делает это под светом луны, наслаждаясь дыханием на своем лице, или наоборот, как отчаянно напирает на эти губы в качестве своего последнего желания перед тем, как отдать жизнь. И все же, то, что в реальности его будут ждать сигаретный запах и абсолютно осторожный послушный рот, он не ожидал. Ирука слабо шевелится, но подстраивается. Его громкое сердце колотится в груди так, что перебивает в ушах Какаши его собственное. Слишком тепло и сладко, так, блять, не бывает. Хатаке на секунду позволяет себе не сдержаться и положить руку на бок парня, вызывая по его коже табун мурашек. Так вот, о чем пишут во всех этих долбанных книжках. Каково это — близость с тем, к кому имеешь реальные чувства. Он не делает поцелуй глубже несмотря на то, что очень, очень, очень этого хочет. Черт, да будь его воля, этот момент бы вообще никогда не заканчивался. Но Ирука первый разрывает контакт, задыхаясь, отстраняется на сантиметр, не отрывая кончика носа от лица Какаши, непроизвольно телом тянется ближе. Идеальный. Господи, весь он, от и до. — Хотел правды? Вот она, — тихим, еле уловимым шепотом говорит Какаши ему в уголок губ, — Я полюбил тебя даже раньше, чем понял это. Ты спросил, что мотивирует меня двигаться вперед, но я — всего лишь дурацкий мотылек, лечу на солнце, и вот оно так близко, что я готов сгореть. Умино слушает это все и разваливается на части, потому что он никогда не слышал ничего подобного и Какаши — абсолютно не тот человек, который мог быть в него влюблен, но вот они его сильные руки, его губы, голос, и все это сводит с ума. Мозг, может, и хотел бы возразить, но сердце делает быстрее, так что Ирука сам затыкает Какаши, вовлекая в новый поцелуй, чуть более смелый и открытый, он уверенно обхватывает пальцами это прекрасное лицо, и снова дает их горячим губам соединиться, позволяя мыслям утечь подальше. Больше Какаши ничего не говорит и не отвлекается, наслаждаясь каждой наполненной чистой любовью секундой.