Госпожа магистр

      Мать говорила, хочешь узнать, каков мужчина в постели, присмотрись к тому, как он танцует и ест. Жених Алессы Клетус на балах имел успех у дам, потому что знал все танцы, которые положено знать в его возрасте отпрыску знатного рода. А ел он аккуратно и вдумчиво, смакуя каждый кусок и наслаждаясь трапезой. Он пользовался салфеткой, без проблем управлялся с ножом и вилкой, разбирался в назначении столовых приборов, и на званых обедах цветисто благодарил хозяйку за радушный приём. Но после его слюнявых поцелуев Алессе хотелось помыться. А после секса с ним – убить себя, оставив записку с просьбой винить в её смерти Клетуса и его преждевременное семяизвержение.       Храмовник ел как свинья. Алесса застыла с недонесённой до рта ложкой пшённой каши с сушёными финиками, глядя, как он хватает с тарелки заказанные для него ветчину и хлеб, и запихивает их в рот, набивая его до отказа и глотая, почти не жуя. Когда сухая пища застревала в глотке, он прикладывался к стакану с водой, делал огромный глоток и продолжал жрать в том же темпе. Что это о нём говорило, как о любовнике, Алесса боялась даже предположить, но мысли об этом бесконечно лезли в голову. Это всё из-за Клетуса, который почтил её своим визитом с утра. Сообщил, что её хочет видеть Первый чародей, а потом начал наседать с подготовкой к свадьбе.       Алесса не хотела замуж ни за Клетуса, ни за кого-либо ещё. Но она была обязана дать продолжение двум родословным – своей и любого мужчины из такой же знатной семьи, как её. Поэтому когда отец попросил не тянуть с выбором подходящей партии, она заключила помолвку с Клетусом, который чуть ли не с общей песочницы пытался обратить на себя её внимание. Сначала задирал её по-детски, потом тайком посылал любовные письма, терпеливо ждал, пока она перебирает многочисленных кавалеров в Круге, в общем, всегда был рядом и выстрадал награду в виде брака с той, кому он безразличен, а в постели так и вовсе отвратителен. Но если раньше Алесса избегала интимной близости с ним, иногда бросая подачку, чтобы он совсем не загрустил, то теперь жених зачастил с визитами, понимая, что со смертью отца Алесса стала нуждаться в Клетусе больше, чем Клетус в Алессе. Ведь у него тоже был отец, заседающий в Магистериуме, и поддержка такого свёкра ей бы не помешала.       Они разругались утром, потому что жених требовал определиться с датой свадьбы, а она понимала, что не готова сейчас обозначить рубеж, за которым её жизнь изменится навсегда. Вчера она поставила клеймо на храмовника, а сегодня Клетус пытается побыстрее заклеймить её. Она раскричалась, спрашивая, как у него хватает совести так давить на неё, когда со дня смерти отца прошло совсем мало времени, и это помогло. Но скорее всего ненадолго. Он придёт снова, завтра или послезавтра за очередным подтверждением, что она его, и никуда не денется.       Этот храмовник, сидящий сейчас напротив и только что пальцы не облизывающий, вряд ли представлял, насколько он попал в точку своей ехидной фразой. “Жених не справляется”. Жених не справлялся и справляться не стремился, ему всё нравилось, предложения попробовать что-то ещё он отвергал с обидой, и как-то даже сказал, что до неё у него все были довольны. Алесса проглотила обидный комментарий о том, что правой и левой руке сложно выражать недовольство в силу отсутствия у них средств вербальной коммуникации, а после ухода Клетуса два часа лежала в кровати, глядя в потолок и представляя свою жизнь в браке. Без нормального секса и без возможностей это исправить. Измены, по крайней мере явные, в их обществе порицались, да Алесса бы и не стала изменять законному супругу, ведь это было бы вопиющим неуважением к собственному выбору, а значит, и к себе самой.       Секс с рабами изменой, впрочем, не считался, чем активно пользовалась в том числе и её матушка. Но и тут Алесса оказалась в проигрыше. Выступать против рабства, но покупать себе кого-то для постельных утех, было бы лицемерием. Да и в целом мысли о чём-то подобном вызвали у неё отвращение, тоже благодаря матери, кстати, которая из всех развлечений больше всего любила заставлять своих рабов совокупляться друг с другом на глазах у неё и её таких же испорченных подруг. Когда Алессе стукнуло четырнадцать, она и её попыталась привлечь к просмотру этого унизительного зрелища, называя это “половым воспитанием”, но нерадивая дочь снова не оправдала материнские ожидания, сказав, что нельзя спаривать людей, как коров, себе на потеху.       Идя на невольничий рынок, она не думала ни о Клетусе, ни о браке, ни о сексе. И купив этого храмовника, она представляла лишь, как вытянутся рожи членов Магистериума, когда она приведёт туда раба на поводке, лишив их формального повода от неё избавиться. Даже после того, как он отмылся, побрился и оказался вполне привлекательным мужчиной, её больше волновало, хватит ли ей решимости прижечь ему спину калёным железом. Но теперь, представив, как, например, завтра, Клетус будет конвульсивно дёргаться у неё между ног после минутного соития, она подумала, что может быть… Она могла бы… Хотя бы один раз… Она же столько денег за этого храмовника отвалила в конце концов, имеет же она хоть какое-то право… Нет, не имеет. Не имеет она никаких прав. Он человек. Гадкий и хамоватый, но всё же человек. После того, как она получит своё законное место в Сенате, откуда её можно будет вынести только вперёд ногами, она освободит этого храмовника и отвесит ему пинка, придав ускорения в сторону антиванской границы, а дальше пусть сам решает, куда идти. Совсем недолго осталось, слушание о её назначении через неделю. – Манеры – не твоя сильная сторона, да? – съязвила она, когда храмовник сожрал всё до последней крошки и начал плотоядно посматривать на её кашу. – Я двое суток не ел. И работорговцы меня особо не кормили. Раз в день хлеба кинут, чтоб не сдох – и ладненько. Мне надо организовать у вас какой-нибудь профсоюз для защиты прав рабов. Ты кашу будешь?       Алесса придвинула к нему свою тарелку, он схватился за ложку и начал сметать и её завтрак. – Почему ты используешь второе имя? – спросил храмовник, когда наконец-то наелся, – почему не Регина? – Потому что Региной меня зовёт мать. – Подростковый бунт затянулся? – Тянется уже двадцать лет, – Алесса помешала ложечкой травяной чай в чашке, вытащила из него размокший лист мяты и положила на край блюдца, – мать хотела назвать меня Региной, отец Алессой, в итоге он как всегда ей уступил, и выбранное ей имя стало первым. Но я решила иначе. Я ей уступать не собираюсь. – Не в ладах с маменькой? – усмехнулся храмовник. – Да, – не стала скрывать и так общеизвестную информацию Алесса, – моей маменьке самой нужна маменька. Она инфантильное чудовище, которое ставит собственные примитивные интересы выше блага семьи. Когда мне было семнадцать, она переспала с моим парнем. Ему тоже было семнадцать. И это наименьшая из её провинностей. – Какая чудесная женщина, – оживился храмовник, – познакомишь? – Обязательно. Как только она вернётся из своего турне по самым небрезгливым фаллосам Минратоса. Учти, я не духовный целитель, так что если у тебя после моей мамани с конца закапает, я просто подожду, пока он почернеет и отвалится. – Уважение к старшим в Минратосе не в чести, как я вижу. – Мне не за что её уважать, – резко перешла на серьёзный тон Алесса, – она изменяла отцу напропалую, когда он был жив, а как его не стало, вообще будто с цепи сорвалась. Не пришла ни на похороны, ни даже на оглашение завещания, будто ничего не произошло. Собрала манатки и укатила на побережье – пить вино и развлекаться с рабами, а может и с кем-нибудь из Сената, который в полном составе уже у неё под юбкой побывал. – Давно умер твой отец? – Два месяца назад. – Тебе, должно быть, тяжело. Это нормально, что ты обижена на мать.       Алесса посмотрела на храмовника, ошарашенная таким неожиданным проявлением сочувствия. На похоронах она приняла огромное количество соболезнований, выслушала десятки рассказов о том, каким прекрасным человеком был её отец, но как только она заводила разговор о том, что она чувствует по поводу матери в этой ситуации, ей, когда мягко, а когда и грубо затыкали рот, ведь об имперских аристократах либо хорошо, либо ничего, даже если они ещё живы. В носу защипало от подступающих слёз, и она встала, чтобы побыстрей развернуться к храмовнику спиной. – Ты наелся, я надеюсь? А то мне ещё речь для Сената писать. – Зачем? – Тебя это не касается. – А что меня касается? – спросил храмовник, следуя за ней к выходу с открытой веранды заведения, в котором они завтракали. – Ты не ответила, для чего я тебе. Не для того же, чтобы я просто за тобой таскался.       Именно для этого он и был ей нужен. Посветиться в городе тут и там, чтобы слухи о том, что Алесса Саверрион везде появляется с мужиком в рабском ошейнике дошли до Сената. При удачном стечении обстоятельств можно и клеймо на его спине кому-нибудь показать. – Если ты купила меня, чтобы пить вино и развлекаться, – продолжил трепаться храмовник, не дождавшись ответа, – спешу тебя расстроить, после вчерашнего у нас с тобой ничего не выйдет. Моё влечение к женщинам напрямую зависит от того, пытаются ли они подпалить мою шкуру. Теперь каждый раз, как я смотрю на тебя, моя потенция медленно умирает.       Алесса скрипнула зубами. Всего неделя. Одна проклятая неделя, а потом она одолжит у кунари пушку и выстрелит из неё этим идиотом в сторону его южной родины. Возомнил о себе… – Вообще, я на стояк обычно не жалуюсь, – не прекратил он её доставать, – но вот конкретно тебе придётся сначала зализать нанесённые тобой раны, чтобы я воспрял духом и плотью. И когда я говорю, “зализать раны”, я имею в виду, зализать – буквально, а раны – метафорически. – Мы сможем сэкономить кучу времени, которое потратили бы на реконструкцию твоего стояка, если лизать будешь ты, – не выдержала Алесса. – Храмовники не лижут. – Это девиз ордена? – Да, в Орлее над троном верховной жрицы вырезан. – Как же мне повезло, что ты больше не храмовник. И язык у тебя хорошо подвешен. – Думаешь, накормила меня, и теперь мой язык в твоём распоряжении? – Он в моём распоряжении, потому что я отвалила за тебя тысячу золотых, – огрызнулась Алесса, – так что я приказываю твоему языку занять его законное место за зубами и не вылезать, пока у меня не возникнет в нём необходимость. Перевожу на храмовничий – заткнись.       Храмовник замолчал, вероятно, догадавшись, что она за шаг до того, чтобы начать исполнять вчерашние угрозы. Он плёлся позади, а у Алессы щёки горели от гнева, но не только. Храмовник как будто специально провоцировал её этими разговорами… и ей это нравилось. Мысли о том, что она может заставить его делать то, что храмовники не делают, её заводили. Она может прийти домой, схватить его за ошейник, поставить на колени…       Дома пахло духами. Сладкими духами, от которых Алесса моментально расчихалась и опомнилась, отогнав от себя недостойные непримиримого борца с рабством мысли. Разноцветные узлы и саквояжи, завалившие гостиную, прямо-таки кричали: “Мама дома!”. – Как всегда вовремя, – простонала Алесса и попятилась к выходу, наступив храмовнику на ногу. – Регина!       Алесса не ответила, развернулась и начала выталкивать храмовника наружу, но он встал посреди прохода и не шевелился, наблюдая за её паникой. – Регина, поздоровайся с матерью! – Что она кричит? – спросил храмовник. – Что ты говна кусок. Уйди с дороги. – И пропустить знакомство с родителями? – Регина, я с тобой разговариваю!       Когтистая лапа сжала плечо Алессы и развернула её лицом к дорогой матушке. Она была свежа, как роза в рассветной росе, стройна, как кипарис, блистала загаром и опять покрасилась в огненно-рыжий цвет. Алесса уставилась в материнское декольте, которое, как будто за эти два месяца стало ещё обширней, возможно, на фоне усохшей талии, и буркнула: – Здравствуй, мам.       Лиам сразу понял, что перед ним мама. Они с Алессой были похожи, как кабачок и цукини. Мама, конечно же, цукини, то есть, тот же кабачок, но с аурой изысканности и неоправданно дорогой стоимости. Она была настолько яркой, что хотелось прикрыть глаза ладонью и смотреть на неё сквозь пальцы, чтобы не ослепнуть от рыжих кудрей до талии, сверкающих глаз, подчёркнутых ярким макияжем, таких же, как у дочери, пухлых губ, и груди, которая рвалась из корсета и была приподнята им же чуть ли не до подбородка. Лиам стоял за спиной у Алессы, смотрел, как мама целует её в щёку и резкими движениями стирает след от помады, и ни капли не жалел, что не отошёл с прохода. Пусть она его потом накажет, но сейчас он увидит то ещё зрелище. Мама прекратила лобызать дочь и, обратив внимание на него, затрещала на тевине, трогая Лиама за предплечье. – Мам, всеобщий, пожалуйста. – Я говорю, кто этот статный красавец? – мама переложила руку ему на грудь и стрельнула глазищами, сражая наповал. – Меня зовут Лиам, – представился он, – а вы, должно быть, сестра госпожи Регины?       Алесса за спиной у матери опалила его таким взглядом, что ему показалось, что на нём сейчас туника загорится. – О, нет, – мама кокетливо хихикнула и протянула ему руку для поцелуя, – я её мать. Патриция Саверрион. – Я видел ваш портрет на втором этаже, – он приложился к руке губами, – но он не передаёт и десятой доли вашей красоты. – Регина, где ты взяла это сокровище? – На базаре. Там таких болтунов полно. И не дорого совсем. – Всё-таки вняла моим наставлениям, – рука легла возле ошейника и царапнула кожу острыми ногтями, – правильно. Тому рохле, которого ты выбрала себе в мужья, помощь не помешает. Только не перепутай, от кого рожать. – Из личного опыта совет? – Тебе передались все магические таланты рода Саверрион, так что у меня нет никаких сомнений в том, от кого я тебя родила.       Дверь за спиной у Лиама дёрнулась, он отодвинулся, пропуская Эвию, которая, судя по обширному свёртку в руках, возвращалась с рынка. Увидев вновь прибывшую хозяйку, она потупилась и произнесла приветствие. А дальше, с точки зрения Лиама, который не понял ни слова, произошло что-то загадочное.       Патриция повысила голос и начала отчитывать эльфийку, которая прижала свёрток к груди и молчала, выслушивая нечто, по всё нарастающему тону похожее на ругательства. В отчитывание служанки влезла Алесса и сказала матери тоже что-то оскорбительное. Мать рявкнула на неё и снова закричала на служанку. У неё на глаза навернулись слёзы, и тут маменька вырвала свёрток у служанки из рук, и овощи из него разлетелись по гостиной. Эвия упала на колени, собирая разбросанное, Лиам кинулся ей на помощь, а у него над головой раздался гневный крик Алессы на всеобщем: – Не смей распускать руки в моём доме! – В твоём доме?! – взвизгнула Патриция. – Это дом твоего отца! Я – жена твоего отца и твоя мать! Этот дом принадлежит мне в той же мере, что и тебе! – Ошибаешься! Ты бы знала, кому теперь принадлежит этот дом и всё, что в нём находится, если бы присутствовала на оглашении завещания! Но тебя там не было! Ты сбежала греть кости на побережье, пока я разбиралась тут со всем! – Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я потеряла любимого мужа, мне нужно было побыть одной и привести мысли в порядок! – Ты себе ещё мужей заведёшь! А я потеряла любимого отца, и другого у меня не будет! А ты оскорбляешь его память, закатывая истерики в этом доме! Сделаешь это снова – и я тебя выставлю! – Вот оно – отцовское воспитание! Выгоняет за порог родную мать! – Да, давай, королева драмы, кричи громче, чтобы в Сенате услышали, что ты теперь бездомная! Вдруг кто-нибудь из тех, с кем ты изменяла отцу, тебя приютит! – Ах ты…       Лиам быстро собрал овощи под громкую брань. Патриция кричала на тевине что-то непечатное, Алесса отвечала ей на всеобщем, а он решил спешно ретироваться и увести Эвию, которую трясло от ужаса. Он довёл её до огромной кухни, усадил на стул, налил воды из ковша в стакан и начал разбирать покупки. Эвия плакала без остановки, а он не знал слов, которыми мог бы её утешить. В конце концов, он обнял её, сжимая в руках хрупкое, сотрясающееся в рыданиях тело, и прислушался к звукам из гостиной. Где-то вдалеке хлопнула дверь и наступила тишина. – Ну и темперамент у них, да? – произнёс он, не отпуская Эвию, которая всё ещё всхлипывала, но рыдать прекратила, – хоть заклинаниями не кидаются, и то хорошо. Эвия уставилась на него, хлопая мокрыми ресницами. – Да, точно, – вздохнул Лиам, – ты же не понимаешь.       Она грустно потупилась, но тут же вскинула голову, спохватившись, вырвалась из объятий и вылетела из кухни, подхватив длинную юбку. – Да и ты темпераментная, – пробормотал он и отправился в свою комнату.       Вообще, ему хотелось поискать Алессу, чтобы узнать, что произошло в гостиной, но страх напороться на её маман гнал его с открытой местности в своё логово. Он зашёл в комнату и увидел на прикроватном столике мазь, которую ему утром показывала Эвия. Зря он ей, наверное, руку поцеловал, теперь придётся самому себе ожог мазать. Он сел на кровать, спустил рукав туники, благо, она была довольно просторная, и только собрался нанести мазь, дверь распахнулась, и в проёме появилась она – Патриция, прекрасная и ужасная. – Вот ты где, зайка.       Она прошествовала в комнату и опустилась на кровать рядом с Лиамом, закинув ногу на ногу. Он начал по миллиметру отодвигаться, но она оперлась ему на бедро и, наклонившись через Лиама, взяла в руки банку. – Клеймо болит? Я помогу. – Не стоит себя утруждать. – Мне это будет только в радость.       Он затаил дыхание, глядя, как она скручивает крышку и зачерпывает пальцами мазь, выдумывая достойный повод выбежать из комнаты. О, ему надо в туалет! – Мне надо… – Тссс, – она приложила вторую ладонь к его губам, – я знаю, что тебе надо.       Прохладная мазь коснулась ожога, ладонь с губ перекочевала на грудь, потом на живот, а потом сжалась в паху, и Лиам решил, что пора заканчивать медицинские процедуры. – Алессе это не понравится, – произнёс он, убирая настойчивую руку и уворачиваясь от той, что трогала его спину. – Она тебя простит, – не оставила попыток добраться до его члена мать темпераментного семейства, – такому красавчику можно простить что угодно. – Да, это всё очень мило, – Лиам встал с кровати, собираясь искать у Алессы спасения от её похотливой матери, – но я, как бы, это… не хочу. Дело не в тебе, дело во мне, я тебя не заслуживаю, в общем, ты поняла…       Он почти добрался до двери, но его отбросило назад тем же заклинанием, которым его вчера отшвырнула Алесса. Он рухнул на спину, чудом не ударившись головой, но не успел он подняться, как рыжая бестия оседлала его с явным намерением не принимать отказа. Он попытался спихнуть её с себя, и получил оплеуху, от которой в ушах зазвенело. – Слабый удар – это у вас семейное. – Не зарывайся, мальчишка, – Патриция склонилась над ним, держась за его ошейник – Регина уже успела тебя разбаловать, и я её понимаю, перед такой смазливой мордашкой сложно устоять, но не тешь себя иллюзиями, что ты здесь решаешь, чего ты хочешь. – Верно. Это я решаю, – Лиам резко выдохнул, услышав голос Алессы, – хоть бы подождала, пока я уйду, мам. Думала, я магию в собственном доме не замечу? – Ты всегда была наблюдательной, – Патриция встала, отпуская Лиама. Он сел на полу, прислонившись к кровати, и почувствовал головокружение, видимо, от удара по лицу, – побыстрей читай проповедь, святоша, у меня сегодня ещё дел полно. – Тогда славно, что тебе не надо собирать вещи, ещё успеешь по делам после переезда. – Я никуда не уйду. – Тогда я тебя вышвырну, – пообещала Алесса, – взашей. – Такая обида из-за какого-то раба. – Из-за моего раба, – уточнила Алесса, – он мой. Ты влезла в мой дом и залезла на моего раба. Формально, это кража со взломом. – У меня был ключ. – Я скажу страже, что не было. – Ты так похожа на меня, Регина. Неудивительно, что твой отец тебя обожал, – Патриция послала Лиаму воздушный поцелуй, – ещё увидимся, зайка. Не давай моей дочери скучать.       Она выпорхнула за дверь, которой Алесса от души хлопнула ей вслед. Лиам поднял на неё заискивающий взгляд, как бы говорящий, что он не виноват, и вообще чуть не стал жертвой изнасилования. – Ну как? – холодно спросила Алесса. – Понравилось флиртовать с моей мамашей? – Нет, – искренне ответил Лиам, – флиртовать с тобой мне нравится гораздо больше.