Госпожа магистр

      Дожидаясь в приёмной лекаря, когда ей вернут её храмовника, наблевавшего на магистерскую обувь, Алесса думала о том, что эта покупка дорого ей обходится. Госпожа Тилани сказала, что она наплачется, но она скорее разорится. Этот храмовник её по миру пустит. Он обошёлся ей в тысячу золотых, он жрёт, как крупное животное, а теперь ей ещё пришлось платить за приём у целителя. На следующем слушании Клавдий умрёт от восторга, узнав, что госпожа Саверрион разбазарила всё наследство на раба.       Из помещения, в которое увели храмовника, не доносилось ни звука, и Алесса немного нервничала, не зная, что там происходит. Целитель поинтересовался, не хочет ли госпожа присутствовать при осмотре, а она шарахнулась от него, как от городского сумасшедшего, кидающегося в прохожих собачьим дерьмом. Она мамка что ли этому храмовнику, чтобы на приём к врачу с ним ходить? Хотя, наверное, это нормально. Особенно если хозяин приводит рабыню вытравить результат нежелательного зачатия, и лично присутствует при процедуре, чтобы убедиться, что всё пройдёт, как нужно. Но маловероятно, что храмовника мучила тошнота от внезапной беременности, скорее от того, что он что-то съел с помойки, так что Алесса выбрала остаться за дверью и ждать.       В целом, дальнейший план действий ей был ясен. Вернуться на работу в Круг, от которой её милостиво освободили после смерти отца, понимая, что ей необходимо время, чтобы справиться с горем и прийти в себя. Заняться оставленными ей исследованиями и связаться с помощниками отца, которые были на похоронах и сказали, что готовы снова приступить к работе, как только она будет готова. Организовать свадьбу и родить наследника. Наследника, который получит её врождённые магические умения, но не её фамилию.       По большому счёту, её фамилия не имела никакого значения, ведь положение её ребёнка определит не запись в метрике, а его родословная, восходящая к древним сновидцам. Но тот факт, что у её отца не родилось сына, и носители фамилии Саверрион закончатся на ней, заставлял Алессу ещё сильнее не любить собственную эгоистичную мать. – Госпожа, могу я с вами переговорить?       Из распахнутой двери вышел храмовник, настолько бледный, что аж синюшный. Алесса встревоженно оглянулась на него, заходя в кабинет. Лицо у лекаря было скорбным, будто он собирался сообщить, что её тысяча золотых уже к вечеру превратятся в самую неудачную инвестицию в её жизни. Алесса села на стул, приготовившись к худшему. – Госпожа, вы же знаете, что он храмовник? – начал лекарь с вопроса, который моментально вывел Алессу из себя. Чего они зациклились-то все? Ну храмовник и храмовник, какая разница? – Знаю, – ответила она, подавив раздражение. – Хорошо, – оживился лекарь, – тогда возможно вы знаете и то, что храмовники вынуждены использовать лириум, чтобы иметь возможность сопротивляться магии. – Так? – ответила Алесса. Она знала, разумеется, что храмовники имперской Церкви и храмовники той Церкви, чьё учение в Империи считалось ересью – это очень разные храмовники, да и её храмовник при первой же встрече начал намекать, что ему только лириума не хватает, чтобы устроить тут государственный переворот с применением насилия. – И как маг, вы несомненно понимаете, что лириум, даже обработанный, ядовит и вызывает привыкание, если им злоупотреблять. – Подождите, – поняла Алесса, – вы пытаетесь сказать, что у него зависимость? – Вы очень проницательны, – подхалимским тоном подтвердил лекарь.       Она-то думала, чем этот пёс ферелденский её ещё порадует. Прекрасно, она купила лириумного наркомана. И эти юмористы в Сенате наверняка это тоже поняли, но ей сообщить нужным не посчитали. А может, они думали, что она и сама знает, не принимают же они её совсем за дуру. Но она и впрямь дура. – Почему ему настолько резко стало хуже? Он ещё с утра был в порядке, а теперь еле ходит. – Тут я ничего не могу сказать. Много что могло спровоцировать резкое ухудшение. Сотрясение мозга, например. – Ясно, – сохранила видимое спокойствие Алесса, хотя внутри у неё всё клокотало, – и что мне с этим делать? – Ну, вообще-то это совсем не мой профиль, – признался лекарь, – но вы можете не давать ему лириум, и это было бы очень разумно. Он молод, здоров, рано или поздно продукты распада лириума выйдут из организма, и ему станет легче. Психологическая зависимость правда никуда не денется, но вы уж сами разберётесь, как держать своих рабов подальше от лириума, тут я вам не советчик. – А риски? – Риск состоит в том, что если он всё же недостаточно здоров, он может не дожить до момента, когда ему станет легче. Может не выдержать сердце или сосуды. Это объяснение Алессе было более чем понятно. Отец ещё как злоупотреблял лириумом, понимая, что путешествия в Тень требуют от него жертв. И к моменту гибели он был уже не молод и далеко не здоров. – Я поняла. А что будет происходить с организмом, если я буду держать храмовника на лириуме? То же, что и у мага? Лекарь заморгал и сжал рот в тонкую линию, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сказать Алессе, что он думает насчёт идеи выдать храмовнику лириум, но грубить взбалмошной наследнице рода Саверрион всё же не стал. – Те дозы, которые принимают храмовники, несравнимы с тем, сколько может употребить за жизнь увлечённый своим делом маг. Но последствия для храмовника, тем не менее, гораздо разрушительней. Чем дольше он будет принимать лириум, тем сложнее будет побороть зависимость. Если повезёт, он протянет довольно долго, но наиболее вероятно, что постоянное воздействие яда на организм истощит его, органы износятся, и годам к сорока он будет всё равно что дряхлым стариком. – Понятно. Чего мне ждать, кроме рвоты? – мрачно уточнила Алесса. – Могут быть судороги, дрожь, повышенная температура. Но в основном вы увидите признаки психологического характера. Резкая смена настроения, агрессия, тревога. – Резкие смены настроения у него с самого момента покупки, – пожаловалась Алесса. – Неудивительно, – заметил лекарь, – он ведь уже давно без лириума.       Это прозвучало логично. Это что выходит – если дать этому придурку лириум, он, может, и поумнеет сразу? Но и умрёт молодым. Разве она не этого хотела? Но если не давать лириум, есть шанс, что он умрёт ещё быстрее. Но она уже в Сенате засомневалась, имеет ли смысл сейчас от него избавляться. – Пока лириум будет выветриваться, – обратилась она за последней консультацией, – что можно сделать, чтобы уменьшить негативные последствия? – Ему нужно больше пить и больше спать, – выдал лекарь советы, от которых Алесса скептически сощурилась, – представьте, что у него вирусная инфекция. Или очень сильное похмелье. – И всё? – Ну хотите, оставьте его тут, в лечебнице. Поддержим его магией, перетерпит, через пару недель заберёте, будет, как огурчик, – подозрительно повеселел лекарь. – И сколько? – хмуро спросила Алесса. – Всего десять золотых. – За две недели? – удивилась она такой дешевизне. – Нет, в сутки, – жизнерадостно ответил лекарь. – Спасибо, он дома перетерпит, – встала Алесса, направляясь к двери, – всего хорошего, не болейте. – И вам того же.       Храмовник стоял лицом к стене, уткнувшись в неё лбом. Вероятно, началось обещанное повышение температуры. – Что сказал этот шарлатан? – пробурчал он, не отлепляясь от стены. – Я умираю? Сколько мне осталось? – К сожалению, ещё лет пятнадцать, – съязвила Алесса, – хватит себя жалеть, ноешь, как девчонка. Давай, соберись, мне домой надо. – Я хочу умереть тут, – упёрся храмовник и начал сползать по стене на пол. Алесса посторонилась, давая ему распластаться на полу в попытке обнять руками холодную каменную плитку, – почему так жарко? – “Потому что ты наркоша долбаный”, – хотела бы ответить ему Алесса, но вместо этого перешла к угрозам, – если ты не встанешь сейчас же, я оставлю тебя здесь. И, скажу по секрету, этот шарлатан обожает лечить пациентов клизмами. – Клизмами? – жалобно переспросил храмовник. – Я думаю, он делает это для собственного удовольствия, – добавила Алесса.       Храмовник всё же нехотя поднялся и поплёлся за ней на выход, пошатываясь и спотыкаясь. В этом был и позитивный момент – теперь он действительно походил на раба, жалкого и измученного. Пусть свидетели их прогулки думают, что это она его до такого довела. Она и довела, по большому счёту. Своим безразличием к особенностям храмовников. Завела экзотическое животное, не удосужившись узнать хоть что-то о его содержании.       Дома её ожидал Клетус. Растянулся на тахте в её гостиной в такой аристократической позе, что хотелось срочно приставить по бокам рабов с опахалами и начать писать с него картину “Испорченный имперский аристократ”. Рабы, впрочем, и так присутствовали. Телохранитель-кунари, которого Алесса встретила у ворот своего поместья, и которого параноик Клетус таскал везде с собой, вызывая у невесты только один мысленный вопрос – “Да кому нахрен надо тебя убивать, чучело бесполезное?”, и эльфийка-служанка, которая сейчас стояла неподалёку, держа в руках поднос с бутылкой вина. Наполненный бокал Клетус держал в руках. – Я тебя заждался, – произнёс он своим нарочито ласковым тенором, который для других женщин, судя по их комментариям, звучал перезвоном колокольчиков, а у Алессы почему-то вызывал ассоциации с глупым лисом, сказки про которого папа рассказывал ей в детстве. Лис постоянно строил коварные планы, как насолить другим лесным зверушкам, но неизменно терпел поражение, – где ты ходишь? – Как ты попал в мой дом? – спросила она, проходя в комнату и вставая перед кушеткой, сложив руки на груди. Клетус посмотрел на неё снизу вверх и поудобней подпёр щёку ладонью. – Твоя охрана меня впустила. В конце концов, все знают, что мы обручены. Кроме тебя, пожалуй. – Начинается.       Сбоку раздался грохот, и они оба повернули голову к храмовнику, который, перегнувшись через подлокотник, упал на стоящий неподалёку диван лицом в подушки. – Что это такое? – брезгливо уточнил Клетус. – А ты ещё не слышал? – к своему удивлению испытала злорадное удовлетворение Алесса. – Я купила храмовника. Его зовут Лиам, но я зову его “заткнись”. – Оно лежит на диване. – Оно плохо себя чувствует. – Поэтому ты задержалась? – спросил Клетус, садясь на кушетке. – Водила свою зверюгу к ветеринару. – Да, – подтвердила Алесса, – этой зверюге требуется особый уход. А ты что, примчался сюда, едва закончилось заседание Сената? Пришёл сказать мне: “Я же говорил”, любимый?       Клетус скривился и поднялся с кушетки, вставая напротив неё. Алессе захотелось отступить, но она задрала подбородок и с вызовом посмотрела на жениха. Он не поддерживал её стремление попасть в Магистериум, утверждая, что ей не стоит забивать свою хорошенькую головку политикой. Среди кандидатов на её руку, впрочем, не было никого, кто бы её поддержал, всем нужна была жена и мать их детей, а не магистр. И Алесса выбрала Клетуса, который хоть что-то к ней чувствовал, посчитав его меньшим из зол. Пусть она его никогда не полюбит, но он так терпеливо ждал её внимания, значит, наверное, он любит её. – Отец сказал, тебе дали отсрочку. – Да. – Ты любишь отсрочки, – произнёс Клетус, и Алесса сразу поняла, на что он намекает. – Мы назначим дату свадьбы. – Когда? – Скоро, – уклончиво ответила Алесса, – Клетус, не дави на меня. Мне нужно разобраться с делами отца, вернуться на работу, себя привести в порядок, в конце концов. Хочешь, чтобы твоя невеста на свадьбе выглядела так, будто у неё траур? Чтобы все смотрели на меня и думали: “Бедняжка, как же она страдает”. – Я хочу, чтобы моя невеста желала брака со мной, а не избегала любые разговоры о нём, – Клетус больно схватил её за запястье, притягивая к себе, и стиснул пальцами второй руки подбородок, – я считаю дни до момента, когда мы наконец-то станем семьёй, Алесса. Но не чувствую, что это взаимно.       Его губы легли на её, как обычно пожирая её рот. С точки зрения Клетуса так выглядела страсть. Грубость, напор и безразличие к её желаниям. Алесса безвольно опустила руки и закрыла глаза, ожидая, когда этот акт каннибализма закончится, и думая о том, что это извращение какое-то – целоваться на глазах у рабов. Хотя для Клетуса это всё равно что целоваться рядом с табуреткой. – Ты что себе позволяешь?!       Визг жениха заставил Алессу вздрогнуть и открыть глаза. Она по привычке ушла в свои мысли и даже не заметила, что его губы куда-то резко пропали. Как и он весь. Восставший с дивана храмовник, явно не приходя в сознание, оттащил Клетуса от неё и, спустя мгновение, в очередной раз ударился о стену, отброшенный заклинанием. Алесса едва не вскрикнула, увидев, как он приложился затылком и услышав, как что-то хрустнуло в основании шеи. Она встала между ним и Клетусом, который уже готовил новое заклинание. – Ты охренел?! – рявкнула она. – Давай я кунари твоего в море сброшу, тебе понравится?! – Он на меня напал! – Он не в себе! – встала на защиту храмовника Алесса. – Он не понимает языка, а ты вёл себя грубо! Он увидел, как ты меня хватаешь, и вступился за свою хозяйку! – Научи свою бешеную псину, на кого ему позволено бросаться, а на кого нет! – Не веди себя так, будто представляешь для меня опасность, и моя бешеная псина на тебя не бросится! – Я твой жених! – Вот и веди себя, как жених!       Храмовник застонал и зашевелился, медленно поднимаясь. Шея не сломана, счастье-то какое. – Клетус, если ты будешь применять магию в моём доме, – понизила голос Алесса, – я очень сильно на тебя обижусь. Давай уйдём в спальню и поговорим наедине. Спокойно. Только ты и я.       Под конец она смягчила тон до совсем интимного, и зеленоватое пламя в руке взбесившегося жениха погасло. Он демонстративно отряхнул плечо, за которое его минуту назад удерживал храмовник и молча направился по лестнице на второй этаж, не отдав никакого распоряжения своей рабыне, которая так и стояла с тяжёлым подносом в руках. Алесса покачала головой и забрала поднос, переставляя его на чайный столик. – Эвия!       Служанка появилась почти тут же. Наверное, стояла за дверью, ведущей в коридор, примыкающий к помещениям слуг, привлечённая шумом. – Пожалуйста, уложи его спать, – указала Алесса на храмовника, который стоял у стенки и мотал головой, моргая и потирая лицо ладонями, – где-нибудь внизу, а то с лестницы он скатится. Где-нибудь, где его можно запереть, чтобы он не шатался по дому. И оставь ему воды.       Служанка кивнула и приблизилась к храмовнику, беря его за руку. Алесса забеспокоилась, что сейчас опять случится вспышка агрессии, ведь то, что произошло между ним и Клетусом явно не было ничем иным, но он покорно последовал за Эвией в людскую. – Ты можешь сесть, – обратилась она к рабыне Клетуса. – Хозяин не давал разрешения.       Алесса вздохнула и направилась в спальню вслед за женихом. Вот так, по мнению Сената, должен вести себя её храмовник. Икнуть бояться без её позволения. А не бросаться на представителей древних семей в лириумном угаре. Она вошла в комнату и увидела, что Клетус уже начал разоблачаться. – Разговоры откладываются? – спросила она, тоскливо зыркнув на его безволосую загорелую грудь, обнажившуюся под расшнурованой сорочкой. – Ты же не для разговоров меня сюда позвала.       Ладно, по крайней мере, он уже забыл о страшном оскорблении, нанесённом ему дерзким рабом. Алесса подошла к жениху и повернулась спиной, дожидаясь, пока он распутает шнурки, стягивающие корсет. Жёсткий каркас полетел в сторону, и она впервые с утра вдохнула полной грудью, наслаждаясь моментом, который был прерван грубым прикосновением. Сосок, сжатый сквозь шёлк крепкими пальцами , пронзило острой болью, и она вскрикнула. – Тебе нравится? – спросил Клетус, примкнув к её уху губами. – Безумно, – ответила она, изо всех сил стараясь, чтобы это не звучало саркастично.       Это был дежурный вопрос. Он задавал его постоянно. Сначала Алесса даже воспринимала его всерьёз и пыталась честно рассказать Клетусу, что ей нравится, а что не нравится. Но довольно быстро поняла, что ему не нужно её мнение, ему нужен положительный ответ, ведь он не собирается ничего менять.       Лёжа через минуту на спине и отвернув голову, чтобы не видеть, как на лбу трудящегося над ней жениха собираются капельки пота, она безуспешно пыталась хоть что-то почувствовать. Хоть что-то, похожее на влечение. Она ведь знает, как это, когда чужие прикосновения сводят её с ума. Как чужое дыхание звучит с её в унисон. Как жар в её теле разгорается, пока бушующая стихия не охватит её с ног до головы, унося далеко, туда, где есть только она, наедине со своими самыми сильными переживаниями. Всё это с ней бывало, но не благодаря Клетусу, который просто ёрзал взад-вперёд у неё в вагине. Сегодня особенно долго, наверное, распереживавшись из-за того, что его потрогал раб. Алесса закрыла глаза и прислушалась к ощущениям, ловя едва ощутимые отзвуки возбуждения, вызванные механическим трением по чувствительным местам. Хоть бы рукой её разогрел, прежде чем пихать свой драгоценный член. “Жених не справляется”.       Лицо, озарённое насмешливой ухмылкой, возникло в её воображении, дразня мыслями о чувственных губах, чётко очерченном подбородке и прищуренных зелёных глазах храмовника-грубияна. Алесса облизнула губы, представив эти глаза напротив своих, так же близко, как сейчас находятся глаза её жениха, которые он, наверное, как обычно закатил, в предвкушении полного экстаза. Нет, не так. Она бы была сверху, на нём. Притянула бы его к себе, держа за цепь, прикреплённую к ошейнику, накрутила бы её на кулак и запястье и использовала бы этого придурка по своему усмотрению, пока бы не кончила раз или два.       Насколько неправильно было мечтать о сексе с рабом, настолько же неправильно было мечтать о сексе с рабом, пока тебя обрабатывает жених. Но Алесса, лёжа с закрытыми глазами, уже забыла о существовании Клетуса и полностью растворилась в фантазиях, в которых она оседлала красивого, сильного, полностью подвластного её воле парня. – О, да… – выдохнула она, обхватывая ногами бёдра жениха, подаваясь к нему, прижимаясь, чтобы не потерять нарастающее возбуждение. Ещё совсем чуть-чуть. Совсем немного фантазий, совсем немного трения, неужели она наконец-то не останется разочарованной и разбитой после отвратительного секса.       Клетус конвульсивно задёргался, издавая обычный для своего оргазма звук – тонкий скулёж побитой собаки, и Алесса чуть не вцепилась зубами ему в горло, чтобы он доделал то, что обязан был доделать. Он сполз с неё, и она схватила его за руку, направляя себе между бёдер. – Пожалуйста, я ещё не всё.       Он отдёрнул руку, будто она предложила ему потрогать ядовитую змею, покрытую ядовитыми же шипами. – Ты специально это делаешь? – Что? – не поняла Алесса. – Я же видел, что ты кончила, – порадовал её Клетус внезапными новостями. – Я как-то пропустила этот момент, – ответила Алесса, чувствуя себя так, будто её окатили холодной водой. Возбуждения, как не бывало, и хочется залезть под одеяло, чтобы быстрей согреться. – Ты всегда недовольна, – продолжил жених, сверкая глазами, в которых горело праведное возмущение, – я только от тебя и слышу, что ты не кончила, все остальные довольны. – Все остальные – это рабыни? – осенило Алессу. – Дай-ка угадаю, милый. Они говорят тебе: “Мне было так хорошо, хозяин. О, я жду не дождусь, когда во мне снова окажется ваш член, хозяин. Я кончила три раза, хозяин”. И стонут ещё наверное так, что стены сотрясаются, и спину тебе ногтями раздирают, да? Интересно, с чего бы это. – О чём ты? – стушевался Клетус, глядя на неё с подозрением, будто решил, что она подсматривает за его развлечениями с рабынями. – Ни о чём, – ответила Алесса, – ты прав, я кончила, просто хотелось тебя немного подразнить. Ты же знаешь, женщины так коварны. – Иногда я тебя совсем не понимаю, – вздохнул жених, ища у кровати скинутые в порыве страсти портки. – Это потому что в женщине должна быть загадка, – успокоила его Алесса очередным клише. – Мать собирается закатить грандиозный приём в честь Дня Лета, – деловитым тоном сменил тему Клетус, надевая сорочку, – тебе пришлют приглашение, само собой. Постарайся к этому моменту определиться с датой свадьбы. – Сообщить о дате свадьбы в День Лета? Как романтично. – Не спустишься меня проводить? – Я устала, – ответила Алесса, – ты совсем меня измотал, дорогой. – Отдыхай, – Клетус наклонился поцеловать её в щёку и наконец-то покинул её спальню.       Алесса откинулась на подушки и, закрыв глаза, представила храмовника. Что она делает? Он там лежит сейчас, выблёвывая желчь, и может подыхает уже, а она думает о том, как бы он мог целовать её, потому что снова хочет почувствовать то возбуждение, которое охватило её пять минут назад. Она встала с кровати, проводя между ног краем простыни, вытирая то, что оставил после себя Клетус, накинула лёгкое домашнее льняное платье и спустилась вниз, в поисках Эвии. – Поменяй постель, пожалуйста, – отдала она распоряжение, обнаружив служанку вытирающей пыль в гостиной, – и приготовь ванную. – Приказать, чтобы приготовили поесть, госпожа?       Она всегда после секса хотела есть. Но сегодня после секса она хотела узнать, как там храмовник. – Не надо. Куда ты отвела… Лиама. – Он в моей комнате, – смущённо произнесла Эвия, – не придумала ничего лучше. – Извини, – Алесса устало потёрла переносицу, – я совсем растерялась и переложила на тебя то, чем ты заниматься не должна. Займи пока его комнату, хорошо? – Конечно, – Эвия залезла в карман своего фартука, – вот ключ. Я его заперла. Если пойдёте, будьте осторожны, у него с головой беда. – Это точно, – согласилась Алесса, – спасибо.       У Эвии единственной из всех слуг была своя комната. Остальные ютились в общей, заставленной двухярусными нарами, но Эвии отец почему-то выделил маленькую каморку. Теперь своя комната была ещё и у храмовника, потому что когда он потерял сознание после клеймения, она не решилась класть его по сути в бараке на жёсткую лежанку. Хотя надо было.       Она вставила ключ в скважину и повернула, опасаясь, что сейчас, как в детских страшилках, храмовник выпрыгнет на неё с воем “дааай мнеее лиииириууум!”, но он смирно лежал на спине на узкой кровати, надсадно дыша, и вроде бы спал. Алесса как можно неслышней приблизилась к нему, глядя на покрытый испариной лоб, бледную кожу и запавшие после приступов тошноты глаза. На грубо сколоченной тумбочке стоял графин с водой и стакан. Алесса протянула руку, стирая пот с его лица, и тут же в её запястье вцепились резким движением, на которое она не успела среагировать. Только она испугалась и собралась защищаться, как храмовник открыл глаза, окинул её мутным взглядом, его нахмуренное лицо расслабилось, и он что-то еле слышно прошептал. – Что? – она склонилась к нему, слыша хрип, вырывающийся из его гортани. – Я не хочу умирать, – повторил он. – Ты не умрёшь, обещаю, – сама себе не веря, произнесла она, но храмовник уже не услышал, снова провалившись в свой полукоматозный сон.