Госпожа магистр

      За последние пару недель Алесса поняла, что она очень плохой стратег. Она догадывалась об этом и раньше, играя с отцом в шахматы. Способность продумать ходы на пару шагов вперёд никак не помогала сразить оппонента, который, казалось, способен заглянуть в будущее и расписать всю партию от начала до конца. Стратегическое решение купить храмовника и выдать себя перед Сенатом за добросовестную рабовладелицу провалилось с треском. Хотя, стратегическое решение отца вписать её в завещание наследницей всего, что у него есть, тоже теперь выглядело для Алессы весьма недальновидным. На что он надеялся? Что его коллеги примут его решение, не возражая и не ропща? Или что его дочь выгрызет должность зубами? Она никогда не была зубастой. Не было необходимости.       До последней секунды жизни отца Алесса была его дочерью – окружённой любовью и заботой, изнеженной и обласканной. Одной из талантливейших адептов Круга, одной из красивейших девиц на выданье. А кто она теперь, когда фундамент, на котором держалось её самоопределение, рухнул, потому что был гнилым изначально. Алесса не рассчитывала, что отец покинет её так рано. И он на это не рассчитывал, иначе предусмотрел бы, что в скором времени магических знаний, которыми он щедро делился с дочерью, ей будет недостаточно. Ей нужны знания о мире, в котором она живёт. Политика, экономика, рыночные отношения, законы… в этих сферах отец просветил её весьма поверхностно, и это вероятно значило, что его последняя воля не была частью тщательно выверенной стратегии. Завещать ей своё место в Магистериуме было спонтанным решением, вызванным… чем? Предчувствием скорой смерти? Он знал, что его сведут в могилу путешествия в Тень, или что ему подписали смертный приговор в Сенате? И если верно второе предположение, то всё же зачем он вписал её в завещание, ведь теперь смертельная опасность угрожает и ей.       От этих размышлений голова пухла, а тревога росла. Отец, Сенат, а теперь и она сама загнали Алессу в тупик, выход из которого ей виделся возможным только по прямой, через проломленные стены. Но она слишком слаба и напугана, чтобы ломать их в одиночку.       Заклинанию, которое она собралась применить к храмовнику, её научила мать, и Алесса тут же поклялась себе, что никогда в жизни им не воспользуется. Связать человека магией – это гораздо, гораздо хуже, чем надеть на него ошейник и поставить клеймо. Она сказала храмовнику, что побочных эффектов не будет, но она даже не может гарантировать, что их не останется, когда она снимет заклятие. Они могут оказаться связаны магическими узами навсегда. Но сейчас это выглядело очень далёкой и смутной перспективой, не такой страшной в сравнении с ближайшим будущим. И её, и храмовника.       Ухаживая за ним, лежащим в бреду, Алесса задавалась вопросом, что ей делать с этим балластом, купленным несомненно под влиянием не утихшей скорби по отцу и страхом перед неясным будущим. Она была не в себе, там, на рынке. Нужно было слушать Викторию, подруга желала ей добра. И Первый чародей тоже. Он пытался уберечь её от ковыряния палкой в осином гнезде, а она оскорбила его подозрениями в нечестности и злом умысле. Это всё страх. Он порождает паранойю.       И страх привёл её к решению о том, как заставить балласт, который нельзя сбросить, принести пользу. То, что избавляться от него сейчас нельзя, казалось Алессе очевидным. Клавдий на следующем слушании воспользуется этим для новых саркастичных замечаний. “А где ваш раб, госпожа Саверрион? Не справились с такой тяжёлой ношей?”. Да и куда его девать? Перепродать? У любого другого хозяина он долго не проживёт, все относятся к рабам, как к вещам, никто не станет терпеть неповиновение от говорящей тумбочки. Отпустить? Тоже верная смерть. Куда он пойдёт, терзаемый болью и лихорадкой? Алесса слушала его учащённый пульс и прерывистое дыхание и боялась, что он умрёт у неё на руках. Но мысль о том, что он умрёт в одиночестве где-нибудь у антиванской границы, накрывала её волной горечи и отчаянья. Четыре дня, проведённые у постели страдающего храмовника, ясно дали Алессе понять – она не желает ему смерти. Он болтливый грубиян, но этого недостаточно, чтобы ей всерьёз захотелось его убить. Да и с чего бы ему быть с ней милым? Он раб, насильно вывезенный в чужую страну. Он храмовник, который ещё недавно служил своей церкви и держал магов в узде, а теперь чародейка держит за узду его. Не будь он так озлоблен на своё положение, наверное, оценил бы иронию, ведь чувство юмора, хоть и крайне примитивное, у него есть.       Может, всё дело и было в юморе. В их язвительных перепалках, вступая в которые Алесса ненадолго забывала, в какой вонючей субстанции она увязла по самую шею. Если избавиться от храмовника, она снова останется совсем одна против своих слишком серьёзных проблем, в которых глупым шуточкам про секс и имперских магистров нет места.       Решение дать ему лириум было скоропалительным, но гораздо более обдуманным, чем все иные решения, что она приняла за последнее время. Лекарь сказал, что на лириуме храмовник протянет до сорока, но это и так было неизбежно. Не окажись он здесь, в Минратосе, его всё так же продолжили бы держать на лириумном поводке, так что она просто не вмешивается в судьбу, позволяя событиям идти своим чередом. Не она подсадила его на наркотики, не ей отвечать, когда наркотики его убьют. К этому моменту он будет далеко отсюда, и всё, что с ним произойдёт – будет его личными проблемами. Сейчас же храмовник был её собственноручно созданной проблемой, которую нужно было решать хоть с какой-то личной выгодой. Если её паранойя имеет под собой какую-то реальную основу, к ней скоро нагрянут убийцы. И они скорее всего будут магами. А этот болтун должен уметь убивать магов. А запасов её отца, судя по тому, как долго храмовник продержался без лириума, должно хватить надолго. – Я готов к жертвоприношению.       Алесса вздрогнула и посмотрела на храмовника, сев на диване вполоборота. Погрязшая в страхах, тревогах и самооправданиях, она не услышала, как он вошёл в гостиную. Вот так и убийцы подкрадутся к ней, когда она будет вся в своих мыслях. – Это не жертвоприношение. Пока ещё. – Все так говорят. – И много у тебя было жертвоприношений? – поинтересовалась Алесса, встав с дивана, взяв с низкого столика завёрнутый в тряпицу нож и прошагав к лестнице мимо храмовника. – Ни одного удачного, – ответил он, следуя за ней.       Алесса вела его в кабинет отца. Туда, где им точно никто не помешает. Сначала она собиралась провернуть всё в своей спальне, но вспомнила, как лёжа под женихом на своей кровати представляла зелёные глаза этого храмовника, и решила в спальню его не водить. Нечего ему там делать. Кабинет – нейтральная территория, всё строго и официально, никаких двусмысленностей. Хотя бы с её стороны. – Всегда мечтал увидеть логово магистра. – Это не логово, – обиделась Алесса, – это просто кабинет.       Храмовник прошёл за ней внутрь и огляделся, убеждаясь, что его привели не в мрачный застенок с окровавленными пыточными инструментами, а Алесса уверенно двинулась к большому круглому столу в центре помещения, предварительно отдёрнув шторы, чтобы дневное солнце осветило рабочее место. Храмовник стянул книгу с одного из многочисленных стеллажей, и уселся в любимое кресло Алессы, мягкое и глубокое, в котором она обожала сидеть, следя за отцом, когда была маленькой. Она нередко слышала от своих друзей в детстве, что отцовский кабинет – запретная территория, что туда нельзя заходить, там занимаются серьёзными делами, и детям там не место. Но отец никогда не запрещал ей наблюдать за его работой, задавать вопросы и даже лезть ему под руку, чтобы посмотреть, что за руну он чертит на столе. Он приветствовал и поощрял её любопытство, всегда был рад её присутствию и с удовольствием отвлекался от дел, чтобы уложить дочь спать, когда она начинала клевать носом, сидя в уютном кресле. – Это твой кабинет? – спросил храмовник, перестав вертеть в руках книжку, в которой явно не нашёл ни одного знакомого слова. – Нет, это кабинет отца, – ответила Алесса и сразу же поправилась, – то есть, наверное, да, теперь это мой кабинет, отцу-то он больше не нужен. – Он правда оставил тебе всё? – К чему этот вопрос? – Беспокоюсь за судьбу твоей матушки, – пояснил храмовник, сползая в кресле и вытягивая ноги, – ты же её из дома выгнала, не по-человечески как-то. – Ей принадлежит поместье на побережье. – На том самом побережье, которое кунари из пушек обстреливают? – Какие удивительные познания в тевинтерской геополитике, – огрызнулась Алесса, разозлившись что он заставляет её оправдываться за то, как она поступила с матерью, которая его, между прочим, чуть не поимела против его воли. – О ваших бедах всему Тедасу известно. – Моя матушка – взрослая девочка. Если её начнут обстреливать из пушек, она отойдёт в сторонку. А если нет – туда ей и дорога. – Не верю, что настолько скучая по отцу, ты в самом деле готова так легко потерять и мать.       Алесса повернулась к книжной полке, ища заткнутый между фолиантов листок с заклинанием. Не верит он. Что он может понимать, храмовник этот. Думает, наверное, что она просто капризничает. Устроила войну с собственной матерью от скуки. Она повернулась к столу, расстелила на нём найденный пергамент с заклинанием, взяла засунутый в стакан мелок и начала чертить на столешнице руну, срисовывая с образца. Нож, положенный на край стола, ждал своего часа. – Разве будущий магистр не должен знать заклинания наизусть? Или как тебя правильно называть? Магистерша? Магистерка? Магистриня? – Я тебе уже сказала, как правильно меня называть. Госпожа, – мел заскрипел по столу, проводя жирную линию, – как по-твоему можно запомнить все заклинания? Их тысячи. – Но самые часто используемые-то можно. – Я использую его впервые. – Благодарю за оказанную честь, – храмовник почесал затылок, пропуская между пальцев чисто вымытые каштановые кудри. Алесса глянула на него искоса и продолжила работу, – я всё хотел спросить, магией можно увеличить член? – Ты же сказал, у тебя до колена. – А мог бы быть до пола. – Это можно и без магии устроить, – успокоила его Алесса, – отрубив тебе ноги. – В Ферелдене считается, что тевинтерские маги от природы склонны к жестокости и насилию. Теперь я вижу, что это правда. – Чистая правда, – подтвердила Алесса, – иди сюда, сейчас будет насилие.       Храмовник нехотя поднялся с кресла и пошатываясь приблизился к столу. Несмотря на то, что он привёл себя в порядок и впервые за последние четыре дня смог встать с кровати, выглядел он болезненно и измученно. Бледный, исхудавший, с покрасневшими глазами и трясущимися руками. Алесса недоверчиво посмотрела на него, прикидывая, не убьёт ли его заклятие, действие которого она ни разу не видела, но решила, что отступать поздно. – Надеюсь, всё будет официально, – сказал храмовник, опираясь на стол обеими руками и глядя на руну, – ты ведь произнесёшь клятву? Вроде :”Я, Алесса, беру Лиама в свои незаконные рабы…”. – Ты совершенно не умеешь флиртовать, храмовник, – ответила Алесса, беря нож. – До тебя никто не жаловался. – А у моего жениха до меня все кончали, угу. – Выходит, проблема в тебе, – сообщил храмовник, медленно огибая стол и косясь на нож в её руке. – Или в том, что вы оба слишком высокого о себе мнения. – Мы с этим парнем подружимся. Это что, кухонный нож? – Да, – удивлённо подтвердила Алесса, – а что? – Разве это не должен быть специальный ритуальный кинжал, красивый, жуткий и очень дорогой? – Качество заклятья от дороговизны кинжала не зависит, – ответила Алесса, примеряясь лезвием к руке, – все эти красивые вещички, специальное освещение и мрачный антураж нужны лишь для придания моменту особой значимости. – Разве наша связь для тебя ничего не значит? – Нет, – Алесса решительно полоснула наточенным лезвием по ладони, занеся её над руной. Рука непроизвольно сжалась от боли, и в центр рисунка из глубокого пореза закапала кровь, растекаясь и впитываясь в мел. – Теперь ты, – она толкнула нож к храмовнику по краю стола. – А можно его вытереть? – спросил храмовник, беря нож. – Ну конечно, сейчас ещё спиртом протру. Режь давай, а то я тебя уложу и сделаю это сама! – Вот и ответ на вопрос, почему ты не кончаешь, – проворчал храмовник и, последовав её примеру, нанёс себе рану, окропив руну кровью.       Её кровь смешалась с его, и Алесса замешкалась, понимая, что остался последний шаг. Она прочтёт заклинание, и оно привяжет к ней храмовника крепче, чем любая клятва, любое обещание, крепче, чем клеймо, которое она на нём оставила. Он будет принадлежать ей, пока она не решит, что он ей больше не нужен. – Ты ведь правда сможешь его снять? – спросил храмовник, словно догадавшись о причине её замешательства. – Правда.       Слова заклинания на древнем языке, которые она начала произносить с листа, звучали чужеродно настолько , что Алессе казалось, что их произносит кто-то другой, а она лишь сторонняя наблюдательница. Храмовник снова упёрся руками в стол, зажав порез тряпкой, в которой она принесла нож, и смотрел на руну, засветившуюся красноватым светом, который становился всё ярче с каждым новым словом, пока вся руна не заполыхала магическим огнём. Жар от него не исходил, но он охватил всё тело Алессы и храмовника, судя по его напряжённому лицу. Она продолжала произносить заклинание, чувствуя, как её лицо, ладони, ступни пылают, как жар растекается и нарастает, проникая внутрь, и, когда она произнесла последнее слово, её пронзила боль, такая жгучая, будто кровь вскипела, готовая извергнуться раскалённой лавой из всех отверстий в теле. Алесса упала на колени, цепляясь раненной рукой за стол и закричала от невыносимой боли, вызванной магией, текущей по венам, разжигающей пламя в крови, чтобы этим пламенем оставить клеймо на самой её сути, на её естестве, так глубоко, что вытравить его оттуда будет ещё болезненней, чем нанести.       Крик храмовника, вторящий ей, не оставлял сомнений, что он чувствует то же самое. Двери в кабинет распахнулись, и внутрь вбежали охранники, несущие караул у ворот. В проём заглянула испуганная Эвия и подскочила к Алессе, на ходу сдёргивая фартук, чтобы приложить его к окровавленной руке. Алесса отмахнулась и закричала на охранников, которые, оценив обстановку, решили, что виновником диких воплей в поместье является лежащий на полу храмовник, и начали поднимать его, схватив за ворот туники. – Стойте! Не трогайте его! – Но госпожа… – Я неясно выразилась?! – Алесса попыталась встать, но от головокружения накатила тошнота, от которой у неё по подбородку потекла слюна. – Ну-ка все, пошли вон отсюда! – Вы точно… – Я сказала, вон! – собрав все силы, заорала Алесса, и охрану с Эвией сдуло, как соломенный шалаш прибрежным ветром. – Орёшь как наш зам капитана в Круге, – прохрипел храмовник, переворачиваясь на спину, – у нас ходила байка, что от его крика один новичок как-то натурально обосрался. От твоего заклинания я кстати тоже чуть не обосрался. – Оно не моё, – Алесса села, прислонившись к ножке стола, – надо проверить, сработало ли.       Она подняла руку, нащупывая оставленный на столе нож. Он попал ей под ладонь, Алесса столкнула его на пол, подняла дрожащей рукой, обхватила рукоятку обеими ладонями и, размахнувшись, направила себе в живот. Храмовник, который секунду назад лежал пластом, одним коротким рывком добрался до неё и выбил нож из рук. – Ты спятила?! – он схватил Алессу за плечи и затряс так, что она стукнулась головой о ножку стола. – Ещё и ржёт, болезная!       Алесса действительна расхохоталась. От накопившегося напряжения, от того, что боль отпустила, и от рожи храмовника, всерьёз решившего, что она вдруг решила угробить их обоих. – Я блефовала, придурок, – она скинула его руки со своих плеч, – я бы не стала себя калечить. Просто проверяла твою реакцию. – То есть, ты не проверяла, сработало ли заклинание? – Нет, я проверила, веришь ли ты в то, что оно сработало. На лице храмовника отразилось недоумение, и Алесса снова рассмеялась. – Выходит, гипотетически, оно могло не сработать, но раз я не могу знать наверняка, то мне придётся защищать тебя, потому что существует вероятность, что оно сработало? – Ты ещё лириум не получил, а уже умнеешь на глазах. – Это не магия, это мошенничество! – возмутился храмовник. – Почему я должен верить, что заклинание сработало? – В Создателя же ты веришь, – пожала плечами Алесса, – магия – это тоже, знаешь ли, на десять процентов голые факты, а на оставшиеся девяносто – слепая вера. – Хватит морочить мне голову, – храмовник поднялся с пола, не потрудившись подать ей руку, – просто дай лириум, и я буду делать, что обещал. И ты тоже сдержи обещание. – Наконец-то деловые отношения, – Алесса тоже встала, – будет тебе лириум. Жди здесь, я сейчас вернусь. – Так чьё это заклинание всё-таки? – спросил храмовник, когда она была уже у двери. – Я не знаю, кто его придумал, но со мной им поделилась мать, – ответила Алесса, – и, насколько я знаю, она его к своим рабам применяла не единожды. – Нда уж. Не завидую я тому кунари, который рискнёт направить на эту отчаянную женщину свою пушку.