Госпожа магистр

– Я навела справки в Круге. Никто ничего толком не знает, Сенат пока держит всю ценную информацию при себе. Но, по слухам, малая часть ваших храмовников ушла к каким-то сектантам, объявившим себя возрождённой Инквизицией, а большинство – к магу, считающему себя верховным жрецом Думата. – Кого? – раздался глухой вопрос из-под одеяла, где храмовник со вчерашнего вечера оплакивал свою горькую участь. На занятия в Круг его с того инцидента в библиотеке Алесса таскать зареклась, так что сегодня утром он так и не вышел из своей комнаты и, как она обнаружила, вернувшись домой, так и не вылез из кровати. – Думата, – повторила она, – это древнее божество времён, когда в Империи поклонялись драконам. – Это ж сколько этому жрецу должно быть лет? – заинтересовался храмовник и высунул голову из-под одеяла. – Тысячи, – ответила Алесса, – так что вряд ли он и впрямь жрец Думата. В Круге все уверены, что это очередной самозванец. Авернус говорит, на его веку это уже четвёртый самопровозглашенный древний имперский магистр, лично взломавший врата Золотого Города своей магической отмычкой. И титулы у них ещё всегда такие вычурные. Этот зовёт себя Корифеем. – Я о нём слышал, – храмовник сел на кровати и пригладил взлохмаченные кудри, – до того, как меня привезли сюда. – Теперь о нём услышал весь юг. Этот псих, похоже, сорвал заключение мирного договора между Церковью и магами, убил Верховную жрицу и проделал дыру в Завесе. Так что теперь над Ферелденом висит то ли воронка, которая засасывает всех в Тень, то ли портал, из которого лезут демоны. Показания разошлись, я так ничего и не поняла. – А потом вы удивляетесь, что вас никто не любит. – Да он скорее всего даже не имперец! – обиделась Алесса. – Может, он из ваших вообще? Какой-нибудь маг из ферелденского Круга, который решил сорвать переговоры, потому что считает, что с храмовниками не о чем разговаривать. – Они бы всё равно не договорились, – заметил Лиам, – это невозможно. Маги и храмовники – природные враги. Мы как лёд и пламя. Вода и сода. Шипим, когда соприкасаемся. – Ну, твои коллеги с этим самозванцем как-то договорились. Говорят, у него там целая армия из бывших солдат андрастианского войска собралась. – Ты всегда так язвительно отзываешься о моей религии. А сама драконам поклоняешься. – Им мои предки поклонялись, а не я. Я никому не поклоняюсь. – Ты вообще ни во что не веришь, что ли? – Я верю в магию. Я знаю, что она есть, я могу её увидеть и ощутить. В божественную природу гигантских рептилий я не верю. Как и в мужика в белых одеждах, сидящего на троне где-то посреди Тени. – Но все эти верования ведь не берутся из ниоткуда. – Конечно, – согласилась Алесса, – я охотно верю, что все эти жрецы древних богов что-то слышали. Я тоже слышала. Разница лишь в интерпретации. Если я слышу голоса, я делаю вывод, что мне пора отдохнуть. Если голос назойливо твердит, что я должна принести в жертву пять эльфов у высокого кипариса, растущего возле камня, похожего на нажью голову – я делаю вывод, что мне пора к целителю. Или что меня искушают и совращают демоны из Тени. А жрецы сделали вывод, что с ними говорит божество, выглянули в окно, видят – дракон летит. И думают: “Не, ну такая огромная, величественная, дышащая пламенем и плюющая кислотой тварь – точно бог, никаких сомнений быть не может. Ещё и с телепатическим способностями – вон как хорошо со мной в моей голове разговаривает”. – Твой отец был не религиозным, да? – Я что, по-твоему, собственного мнения иметь не могу? – оскорбилась Алесса на такой толстый намёк. – Можешь, конечно. Но ты часто ссылаешься на отца. Думаю, он и тут на тебя повлиял. – Да, он тоже не верил в богов, – согласилась Алесса, – он считал, что все масштабные события, радикально повлиявшие на известные нам цивилизации – следствие вмешательства могущественной магии. Я с ним согласна. Люди возводят магов, вышедших за пределы известных возможностей, в ранг богов, и либо поклоняются им, как у вас, либо стремятся сравняться с ними, как это неоднократно бывало на протяжении всей истории Тевинтера. Вот поэтому нас на самом деле не любят. Ваша церковь очерняет нас и выставляет чистейшим злом, потому что хочет иметь монополию на божественность, а значит – на власть над умами обывателей, которым в любом проявлении магии может померещиться провидение Создателево. А Империя, в которой чуть ли не каждый – сам себе бог – первейшая угроза этой власти, которая строится на лжи и выставлении магов порочными и ущербными. – Ох уж эта лживая андрастианская церковь, – закатил глаза храмовник, – вечно пытается оболгать честных малефикаров и рабовладельцев. – Да, мы рабовладельцы, – не стала спорить с очевидным фактом Алесса, – это часть нашей культуры. Ужасающая, несправедливая, бесчестная часть, которую я считаю позорным пятном на истории Империи. Но разве в твоей культуре нет ничего, от чего ты бы хотел избавиться? – Ну, я бы, наверное, хотел изжить традицию отдавать лишних детей в храмовники. – Ты не лишний, – Алесса опустилась рядом с Лиамом на кровать и положила руку на прикрытое одеялом бедро, – я не думаю, что твой отец посчитал тебя лишним и сплавил подальше. Может, он наоборот считал, что защищать простых людей от магической угрозы гораздо почётней, чем участвовать в грызне за наследство. – Ты бы так свою мать оправдывала, как моего отца. – Чужих родителей всегда проще оправдывать, – признала Алесса, – когда я думаю о матери, в голове всплывают все обиды, вся боль, которую она мне причинила, и я просто не хочу оценивать её действия объективно и искать причины её поступков. Я хочу мелочно её ненавидеть, а не великодушно прощать. К твоему отцу я ничего не чувствую, поэтому могу анализировать его действия беспристрастно. Но, если честно, это тоже становится всё сложнее, потому что я что-то чувствую к тебе. И начинаю злиться на твоего отца за то, что он так жестоко с тобой поступил.       Она сказала это не задумываясь. Ей просто хотелось, чтобы Лиам не чувствовал себя лишним. Чтобы знал, что он нужен по крайней мере ей, если не верит, что он нужен где-то ещё. Он взял её руку, лежащую поверх одеяла, и коснулся губами тыльной стороной ладони. – Спасибо, принцесса. Но какие бы мотивы в самом деле ни были у моего отца, я в полной жопе. Семья меня вряд ли примет, а присоединяться к сектантам или тысячу лет как мёртвым магистрам я не хочу. – Но это же не конец всего. Не обязательно быть храмовником. Можешь стать садовником. – Угу, – буркнул Лиам и снова полез с головой под одеяло. – Будешь ухаживать за моими камелиями в саду, которые ты своим мечом покалечил, – продолжила рассуждать Алесса, – бросишь лириум, станешь спокойным, умиротворённым. Представь, будешь входить с утра в сад, на лепестках блестит алмазная роса, припекают первые утренние лучи, муравьишка-трудяга бежит по дорожке… – Принцесса, заткнись. – Я слышу, что ты смеёшься, храмовник. – Это смех безумца, поглощённого отчаянием. – Ну конечно, – Алесса забралась на него верхом и стянула одеяло с головы, – я не верю, что ты в отчаянии. Отчаяние свойственно тем, кто осознаёт всю глубину ямы, в которую они упали. А ты до сих пор не понимаешь до конца, что ты в рабстве. – Не понимать и не принимать – это разные вещи. Я понимаю, что физически и социально я в рабстве. Но на интеллектуальном и духовном уровне я этого не принимаю. Ты же сама сказала – мы с Эвией разные. Вот этим мы и отличаемся. – Ты прав, – согласилась Алесса и склонилась к его лицу, – и раз уж ты ментально свободен – прекращай страдать. – Я страдаю не от несвободы. А от того, что когда я буду свободен идти, куда захочу – мне некуда будет пойти, – он вытащил руку из-под одеяла и протянул её к Алессе, коснувшись щеки кончиками пальцев, – у меня нет дома, нет семьи, нет моего ордена, нет предназначения, нет целей и желаний. Сейчас у меня есть только это, – другой рукой он оттянул болтающийся ошейник, – и я страдаю от понимания, что когда ты его отпустишь, я останусь один в пустоте.       Это прозвучало так непохоже на того беспечного храмовника, который заигрывал с её матерью, бросался на Клетуса, провоцировал её саму своими глупыми шутками и вообще делал, что хотел в самом центре могущественной магической империи, где он никто, просто пыль под ногами, что Алесса на секунды растерялась. Мысли, которые он озвучил, скорее могли бы принадлежать ей. Это и были её мысли в тот момент, когда она узнала, что отца больше нет. Она одна в пустоте, из которой не видит выхода. Его завещание дало ей видимую, осязаемую цель, к которой Алесса последовала из своей пустоты. Но для Лиама она того же самого сделать не может. Перспектива стать садовником достойной целью ему вряд ли покажется. – До вечера ещё есть время, – сказала она, выпрямляясь, – ты конечно не можешь знать, что ждёт тебя в будущем, но можешь решить, что делать в ближайшие часы. Чего бы тебе хотелось? – Лежать в кровати до конца жизни. – А если как следует подумать? – Алесса потащила вниз одеяло, обнажая храмовника до пояса, и провела рукой по его животу. – Скажи мне, чего тебе хочется – и я это сделаю, если смогу. – Ты чего такая добрая? – Устала смотреть на твою хмурую морду! – она ткнула его кулаком в бок, потеряв терпение. – Нет, ты всё такая же. А знаешь, ты и правда можешь кое-что для меня сделать, – оживился храмовник, и широкая улыбка, озарившая его лицо, Алессе не понравилась, – надень то платье. В котором ты вчера на прогулку ходила. – Зачем? – Какая разница? Ты сказала, что сделаешь, что я хочу. – Ладно, – Алесса слезла с него и поднялась с кровати, – оно у меня в спальне, пойдём. – Нет. Переоденься и возвращайся сюда.       Алесса вышла из комнаты, недоумевая, с чего у него вдруг открылось внезапное влечение к конкретным платьям. Вчерашняя стащенная из чужого сундука туника лежала на кровати, постиранная и свёрнутая. Алесса расправила её и начала расстёгивать пуговицы на домашнем платье, думая о том, что Эвия наверное сегодня, чуть свет, взялась за стирку, чтобы к обеду одежда, вывешенная в саду, высохла и была готова к приходу госпожи. Ну хотя бы вчера они с Лиамом умотали её так, что она, вернувшись домой, съела ещё один, купленный по дороге обратно пирожок, на этот раз вишнёвый, и уснула, едва добравшись до кровати. Лиам, который после разговора с госпожой Тилани, принялся развлекать Эвию с утроенной силой, чтобы заглушить охвативший его ужас, тоже ушёл в свою комнату сразу по приходу домой. Алесса же отправилась в кабинет и сидела там полночи, переваривая полученные от Мэйварис то ли намёки, то ли авансы, заставшие её врасплох.       Лёгкая ткань, как и вчера, льнула к неприкрытому нижней рубашкой телу, заставляя чувствовать себя совсем голой. Шагая в таком виде по улицам Минратоса, Алесса не могла думать ни о чём другом, кроме как о рабынях, одевающихся так постоянно. Даже их одежда была не просто одеждой, а символом унижения и подчинения, указывающим на их место в имперской иерархии. Красивая вещь для ублажения чужих взоров. И не только взоров. – Ты тоже всего лишь красивая вещь, – поведала Алесса своим отражениям в трельяже, – ходячая утроба, обряженная в шелка. Клетус набьёт тебя своим семенем, как молочного поросёнка яблоками, и будет равнодушно смотреть, как из тебя вываливаются его наследники.       Ноющая боль привела её в чувство, и Алесса опустила взгляд, рассматривая неглубокие лунки на ладони, оставленные собственными ногтями. Наверное, это тот самый пылающий внутри огонь, о котором говорил храмовник. Гнев, который рвётся наружу, но не находит выхода. Если она продолжит направлять его внутрь, то скоро начнёт калечить себя всерьёз. Надо возвращаться к Лиаму и перевести это пламя в иное русло. Ясно же, почему он так хочет увидеть её именно в этом тонком, чуть ли не прозрачном платье.       Она распустила косу, слегка растрепала волосы, потёрла щёки, на которых выступил лёгкий румянец и, после секундного раздумья, отправила на пол нижнее бельё. Трусы ей точно не пригодятся, а храмовника их отсутствие развеселит, он очень предсказуемый.       Храмовник всё ещё лежал в кровати, но при виде вернувшейся Алессы сел и заулыбался. Она прошагала к письменному столу у окна и встала так, чтобы солнечные лучи падали сбоку, мягко освещая светлую ткань, оттеняющую бронзовую, привычную к северному солнцу кожу. – Счастлив? – Пока не совсем, – ответил он, рассматривая её с наконец-то довольной рожей, – ошейника не хватает. – Повтори? – угрожающе произнесла Алесса, надеясь, что она ослышалась. – Тебе не хватает ошейника, – невозмутимо повторил храмовник, – ты сейчас выглядишь, как прекрасная рабыня, которая пришла в спальню своего хозяина скрасить его одиночество после долгого продуктивного дня в Сенате. – Я пошла. – Да ладно тебе, – он схватил проходящую мимо кровати Алессу за запястье, – принцесса, тебе что, не хочется ненадолго поменяться местами? Как там вчерашняя тётка сказала – быть ближе к своему народу, познать его беды и чаяния. Я тебе предлагаю побыть на месте рабыни, соглашайся. – Ты предлагаешь мне игру, которая кажется тебе очень сексуальной. Чаяния народа тебя явно не волнуют. – Ну да, я преследую личные интересы, это правда, – сознался храмовник, – а тебе это не кажется сексуальным? – Что сексуального в рабстве?! – психанула Алесса и вывернулась из его захвата, отступая к стене. – Почему мне должна казаться сексуальной фантазия с привкусом гнили и человеческих страданий, объясни мне?! – Потому что ты пару раз сама трахнула меня, не спросив моего мнения.       Этот удар Алессе парировать было нечем. Всё так. Она его трахнула. Как раба. Пришла в его комнату, залезла на него, врезала по лицу и трахнула. А потом снова пришла, связала, залезла на стол… – Ладно, – произнесла она, возвращаясь в кровати, – может, от этого будет какая-то польза. Заодно покажешь мне, как быть хорошим рабовладельцем, а то мои методы тебя вечно не устраивают. – Это я могу! – обрадовался храмовник и ухватил Алессу за задницу, пока она снимала с него ошейник. – Наконец-то каждый из нас будет на своём месте. – Ты омерзителен, – буркнула Алесса, обвивая шею широкой полоской кожи и нащупывая застёжку. Магией запечатывать не стала, всё равно скоро снимет. Ошейник и на храмовнике сидел не плотно, а на шее Алессы под него можно было ещё пару ладоней сунуть, – когда в рабстве ты – это плохо, бесчеловечно и достойно всяческого порицания. А если я – это сексуально. Как это называется? – Я же знаю, что это всё игра, – возразил храмовник, – я бы никогда в жизни не стал покупать рабыню и принуждать её к чему-либо. – Магам в ферелденском Круге это скажи. – Они не рабы. – Они заперты в башне, из которой их не выпускают, они вынуждены повиноваться приказам вооружённых людей под страхом наказания, они сделают всё, что им скажет ваша Церковь, даже если она скажет им дружно прыгнуть с обрыва в скалистое ущелье. Они рабы. Так что давай, вспоминай, как это – быть настоящим храмовником, я вся в нетерпении. – Как пожелаешь, – храмовник протянул руку к подоконнику, провёл по нему пальцами и грозным тоном произнёс, – почему здесь так пыльно? – Потому что ты свинья, которая не прибирается в собственной комнате, – уверенно ответила Алесса. – Ты вышла из роли. – А, мы уже начали? – она откашлялась и испуганным тоном произнесла. – Простите, хозяин. Я сейчас же всё уберу. – Конечно ты всё уберёшь, нерадивая лентяйка! – повысил голос храмовник, и Алесса прыснула. – Но сначала я буду вынужден тебя наказать! – Прошу вас, хозяин, не наказывайте меня! – тоненьким голоском взмолилась она. – Это больше не повторится! Обещаю, я сию же минуту протру подоконник! И пол! И… – она огляделась, ища, ещё можно протереть в этой маленькой, полупустой комнатушке, – и стол тоже протру, только не наказывайте меня! – Раньше надо было думать, – не поддался на мольбы храмовник, – если твоя лень останется безнаказанной, ты и дальше будешь работать спустя рукава. Иди сюда, это для твоего же блага. Кто ещё займётся твоим воспитанием, если не я, твой строгий, но справедливый господин?       Алесса медленно приблизилась, не зная, чего ждать от храмовника в рабовладельческом азарте. Он сел, опустив ноги на пол, и как только Алесса оказалась в зоне досягаемости, схватил её за талию и дёрнул на себя так, что она пошатнулась и упала, оказавшись лежащей поперёк него, на прикрывающем бёдра одеяле. Рука с талии сползла ниже, и провела по ягодицам, показавшимся из-под задранного подола. – Даже жалко пороть такую превосходную задницу, – посетовал храмовник, – но что поделать, ты сама меня вынудила, бездельница. Ещё и без трусов к хозяину в спальню пришла, как тут устоять.       Только Алесса собралась с возмущением уточнить, что он имеет в виду под словом “пороть”, как рука опустилась на её ягодицу со звонким шлепком и обожгла хлёстким ударом. – Больно же! – Очень на это надеюсь, – храмовник наградил Алессу ещё одним тяжёлым шлепком под её недовольный вскрик, – страдания очищают душу, это я тебе как служитель церкви говорю. – Обещаю, ты об этом пожалеешь! – Не забывай с кем разговариваешь, рабыня, – рука погладила место удара, будто утешая и успокаивая, но едва раздражённая ударами кожа перестала гореть, храмовник вернулся к порке. Алесса заколотила руками по его бедру, выказывая недовольство происходящим, но он перехватил её запястья одной рукой и придавил к пояснице, заведя руки за спину. – Как же давно я хотел это сделать, – поделился храмовник, не переставая щедро осыпать её шлепками. Но уже не настолько болезненными. Или она просто притерпелась, – правда я мечтал сделать это ремнём, но на первый раз, так уж и быть, обойдусь рукой. Всё-таки, ты пыль не вытерла, а не демона из Тени призвала.       Она сказала бы, что следующего раза не будет, если бы не рука, оставившая в покое её ягодицы и нырнувшая между бёдер. Нежные прикосновения после резких ударов ощущались по особенному ярко, и Алесса издала стон, который не прозвучал так, будто она чем-то недовольна. – Ты не только бездельница, ты ещё и развратница, – сделал вывод храмовник, глядя, как она извивается у него на коленях, пытаясь с руками за спиной сдвинуться назад, чтобы сильнее прижаться к его ладони, ласкающей её между ног, – тебе нравится? – Да. – Ты забыла кое-что. – Да, хозяин, – простонала Алесса, ни на секунду не засомневавшись, что ему от неё нужно. – Хочешь ещё? – спросил он, убирая руку. – Да. – Попроси. – Пожалуйста. – Нет, попроси как следует. – Пожалуйста, – произнесла Алесса, чувствуя, как горят не только ягодицы, но и щёки, – я хочу ещё. – Что ты хочешь? – Прекрати, я не могу. – Тогда ничего не получишь. – Пожалуйста… – Алесса запнулась, не веря, что это она сейчас лежит поперёк коленей своего раба, с задранным подолом и отшлёпанной задницей, и собирается умолять трахнуть её, – пожалуйста, хозяин… я… – Не мучай себя, принцесса, – всё-таки сжалился над ней храмовник и отпустил её руки, кладя обе ладони ей на талию, чтобы одним рывком переместить Алессу на кровать, заставив встать на колени и прогнуться в пояснице. Алесса зажмурилась в ожидании новых шлепков, но храмовник стиснул в ладонях её бёдра и скользнул между ними языком. С той ночи в таверне он перестал каждый раз доказывать ей, насколько это аморально и противоестественно, но Алесса всё равно не смогла удержаться от издевательского комментария. – Ах, хозяин, разве вам не унизительно вот так ублажать меня? Я ведь всего лишь рабыня, ленивая и глупая. – А ты не так уж и глупа для рабыни, которую я купил за какие-то жалкие двадцать серебряных, – храмовник развернул фыркнувшую Алессу к себе, – ты права, это ты должна меня так ублажать. Вставай на колени. – Я только что была на коленях. – На пол.       Ей было вовсе не обязательно действительно делать всё, что он хочет. Да, она сказала, что сделает, но она тут хозяйка, хочет – даст слово, хочет – заберёт. Не сказать, что она не ждала, что храмовник воспользуется этой глупой сменой ролей, чтобы наконец-то запихнуть свой член ей в рот. Она бы скорее удивилась, если бы он упустил этот шанс. И не сказать, что сейчас ей эта идея так уж не нравилась. – Как пожелаете, хозяин, – произнесла она, встала с кровати, повернулась к храмовнику лицом и опустилась на колени между его пригласительно раздвинутых ног. Одеяло давно сползло на пол, так что он предстал перед ней совершенно голый и, вне всякого сомнения, очень возбуждённый. Пока Алесса размышляла, как приступить к действу, которым она давно не занималась, храмовник, совершенно не думая, обеими руками рванул верх её туники так, что раздался треск рвущейся ткани, которая сползла, обнажая Алессу до пояса. Не дав ей высказать возмущение, он схватился за ошейник, о котором Алесса уже успела забыть, и притянул её голову ближе к себе, демонстрируя, что долго ждать не намерен. – Пожалуйста, только не кончай мне в рот, – взмолилась она, прежде чем робко обхватила член ладонью у основания. – Тут уж как получится, – сдавленно ответил храмовник, наблюдая, как она проводит языком снизу вверх, обводит головку, обхватывает её губами. Она точно не забыла, как это делается. Хотя с Клетусом они этим не занимались, потому что никакого удовольствия ему доставлять не хотелось, а того, кому хотелось, давно уже нет.       Горячая рука легла ей на затылок, собирая распущенные волосы в хвост, чтобы оттянуть голову, заставляя Алессу поднять взгляд на храмовника. Она бы на его месте тоже так сделала. Интересно, ему больше нравится смотреть ей в глаза или на то, как его член то наполовину исчезает у неё во рту, то выходит обратно, мокрый и блестящий от слюны, которую она не успевает сглатывать.       Сама Алесса блуждала взглядом по его лицу, чтобы понять, нравится ли ему. Учащённое дыхание через приоткрытый рот и изредка вылетающие из этого рта тихие стоны говорили, что нравится. И от его стонов Алессе тоже хотелось застонать, потому что каждый звук, что издавал храмовник, резонировал с её собственным возбуждением, которое росло, зрело и требовало внимания.       Алесса опустила свободную руку, содрала тунику, которую храмовник превратил в рваную тряпку, и коснулась груди, чувствуя под пальцами твёрдый сосок, прикосновение к которому отдалось между ног. Она всё же застонала или, скорее, замычала, не выпуская изо рта член. Храмовник перевёл взгляд с её лица, следя за тем, как её рука ласкает грудь, гладит живот, проникает между ног. Ей было всё равно, что он на это смотрит. Её ничего не волновало, кроме звуков, запахов и ощущений, которые захватили её полностью, окружив собой и заперев в своём мире, в котором не существовало ничего, кроме стонов, вздохов, горячего, вздрагивающего члена во рту, руки, давящей на затылок. Алесса всё быстрее двигала головой, сжимала губы и сдавливала член ладонью, думая лишь о том, что хочет, чтобы храмовник кончил. Потому что если он кончит, её это так заведёт, что она тоже кончит. Даже когда он схватился за её волосы, удерживая голову, полностью отрезая возможность отстраниться и избежать того, что Алесса попросила с ней не делать, она продолжила ласкать его, потому что ей было уже без разницы, куда он кончит. Хочет в рот – пусть будет в рот.       Он сам оттолкнул Алессу в последнюю секунду, чем спас её рот от ужасной участи, которую приняла на себя её грудь. Алесса уставилась на стекающую от ключиц склизкую субстанцию и подумала, что лучше бы всё-таки в рот, чтобы проглотить и не видеть эту гадость. Возбуждение поутихло, и она начала тоскливо оглядываться, ища, чем бы вытереться. – Простынь, – посоветовал храмовник, ещё не совсем отошедший от оргазма и тоже взирающий на окружающую обстановку задумчивым взглядом. – Чтобы Эвия это стирала потом? – Я сам постираю. Обещаю.       Она подтянула к себе уголок простыни и вытерла сперму. Всё волшебство момента пропало, и теперь её накрыло осознанием реальности, в которой она отсосала придурку-храмовнику, и он обкончал ей грудь. – Я пойду, – она встала с пола и подняла тунику, вертя её в руках, пытаясь сообразить, как теперь надеть эти лохмотья. Или идти уже голой, тут всё равно два шага до её спальни. – Принцесса, ты чего? – Ничего. – Я же сделал, как ты просила, – он встал и перегородил ей проход к двери.       Алесса посмотрела на храмовника и вспомнила, что на ней ошейник. Она потрогала его, нащупывая застёжку, но дрожащие от накативших эмоций руки не слушались, застёжка не поддавалась, и после нескольких неудачных попыток Алесса гневно рванула ошейник в сторону и почувствовала, как глаза наливаются слезами. – Так, – храмовник развернул ошейник застёжкой вперёд, расстегнул и показал Алессе, – всё, я его снял, видишь? – она кивнула, боясь моргнуть и дать слезам скатиться по лицу. – Не надо плакать, хорошо? Скажи, что я сделал не так? – Дело не в тебе. Это я. Я просто вдруг почувствовала себя… – Алесса покачала головой, – я не знаю… использованной? – Выходит, мы можем отчитаться, что наш эксперимент прошёл успешно, – непонятно чему обрадовался храмовник. – Кому отчитаться? – Не знаю. Для кого мы его проводили? – Для меня, – ответила Алесса, – и я чувствую себя использованной. Прекрасный результат. – Почему ты чувствуешь себя использованной?       Алесса пожала плечами. В самом деле, почему? Ей же было хорошо. Но когда всё закончилось, остался только мутный осадок неизвестного происхождения. – Прости, – она положила руку ему на грудь, отталкивая храмовника с дороги, – я не хотела всё испортить, это какое-то помутнение. Мне лучше уйти. – Так не пойдёт, принцесса, – возразил храмовник, перехватывая её руку, – я теперь чувствую себя виноватым. Хотя у меня и в мыслях не было тебя использовать. Если я перестарался со всеми этими шутками про рабынь, прости. Я же не всерьёз. – Я знаю. Я же сказала, дело не в тебе. Это… – Алесса отступила и села на кровать. – Наверное, это помолвка с Клетусом сводит меня с ума. В День Лета нужно объявить дату свадьбы, а я думаю только о том, что для моего будущего мужа я – трофей. Наградной кубок, в который он будет сливать сперму. Ему нужна не я сама, а то единственное, чего он хочет, но пока никак не может получить. И меня от этого тошнит. Я не кубок, я человек. – Так не выходи за него. – Вот поэтому я не хочу с тобой это обсуждать. У тебя на всё один ответ. Хорошо, я за него не выйду. Что дальше? Буду до старости сидеть в своём поместье и умру в одиночестве? – А что, Клетус единственный жених на весь Тевинтер? – Другие ещё хуже, – Алесса растянулась на узкой кровати, глядя в потолок, – этому хотя бы на всё похер, кроме собственных примитивных желаний. А вот выйду я за какого-нибудь ублюдка с амбициями, и буду до конца жизни слушать, как он рабов в нашем подвале режет, чтобы открыть новое заклинание. – Да, богатый выбор, – храмовник опустился на кровать рядом с ней, – давай сбежим. – Давай. Куда? – В Ферелден. – Там Корифей. – В Орлей. – Там тоже. – Какой он, однако, многостаночник, – пробурчал храмовник, – Вольная Марка. – Слабая Завеса. – Неварра. – Они там все труположцы. – Учитывая, как по Тедасу распространяются слухи, сдаётся мне, что они такие же труположцы, как мы собаколюбы, – заметил храмовник, – Андерфелс. – Плохой климат. – Антива! – Наёмные убийцы, коррумпированное правительство и срамные болезни. – Звучит, как место, в котором легко затеряться. – И чем мы будем заниматься, когда сбежим? – поинтересовалась Алесса. – Я найду работу, ты нарожаешь детишек. – Кем ты будешь работать? – Придумаю что-нибудь! Принцесса, почему ты не можешь меня поддержать? – В чём? В строительстве воздушных замков? – Я построю тебе настоящий замок. Но мне нужен стимул. Если женщина, которую я люблю, выйдет за Клетуса, мне придётся жить в этом замке без неё, а я не хочу. – Женщина, которую ты любишь? – Я это вслух сказал? – храмовник почесал затылок. – Ладно, раз я всё равно проболтался – я люблю тебя, принцесса. Я хочу уехать с тобой подальше отсюда и жить вместе долго и счастливо. – Или ты совсем отчаялся, услышав скорбные вести о своём ордене, и теперь цепляешься за любую возможность обрести цель в жизни. – Жестоко, – он поднял упавшее на пол одеяло, – теперь уже я чувствую себя использованным и даже немного растоптанным. – Вот и хорошо, – Алесса встала и кое-как напялила на себя рваную тунику, – самое подходящее настроение, чтобы совершить преступление сегодня ночью.