Между Брайаном и Богом

»…А потом появляешься ты, и летят к чертям постулаты мои, хронология и режимы. И такое чувство, что Господь создавал тебя по частям из того, что особенно мной ценимо. Неделимо прошлое на ноли, жизнь давно перешла в галоп и куда-то тащит. У меня круглосуточно по тебе болит неслучившееся настоящее. Научившись падать и вновь вставать, мы не ждём спасения ниоткуда, но сам факт твоего внезапного бытия для меня равносилен свидетельству чуда. Я не то что теперь смотрю под другим углом, — человека трудно переиначить: каждый якорь, оставленный за бортом, парусам усложняет в разы задачу. Но какая разница, если ты различаешь мои оттенки и знаешь жесты? Когда счастье приходит из пустоты, все пустоты ему уступают святое место». Анна Сеничева

      Было больно. Постоянно. Что бы Джастин ни делал: доил коров, давал указания работникам, готовил еду, сидел у постели матери в больнице, отвозил Молли к подругам, механически читал молитвы на богослужениях… Дел было много. Боли — тоже.       Она притаилась где-то внутри, и то захлестывала так, что с трудом удавалось сдерживать стоны, то противно и мерзко ныла, не давая забыть о себе ни на миг. А еще, будучи острым крючком, постоянно цепляла все мысли Джастина, который был почти уверен, что скоро сойдет с ума. Или не проснется. Причем не обязательно именно в таком порядке.       У боли было имя. Два звонких, коротких и резких слога. «Брай-ан». И продолжалась она обманчиво-мягким, почти ласковым «Кин-ни». Как в пучину затягивало. В болотную топь… И эти уже четыре слога, словно медленно действующий яд, подтачивали каждое мгновение существования Джастина. Именно существования — не жизни…       И он не мог бы сказать, когда это началось. В тот момент, когда отец остановил почти на выходе из дома? Джастин не прокручивал в голове слова Крейга, оставшиеся в подсознание неоформленной субстанцией, далеко не такой реальной, как воспоминания о поцелуях Брайана… Но помнил их, как и свое состояние в тот момент — да, по сути, не переставал в нем находиться. Отец громко, запальчиво, постоянно сбиваясь, кричал, что мама наказана не за свои грехи, и если бы постоянно не переживала за него, не боялась и не беспокоилась, ничего бы не случилось. А сейчас, когда она борется за жизнь, любимый сын готов сбежать в мир порока, разврата и развлечений, забыв о долге, обо всем, чему его учили…. И еще много чего было сказано…       В первое мгновение Джастин хотел прокричать в ответ, что мама как раз учила слушать сердце, быть честным с собой и не оглядываться на то, что не чувствует и никогда не почувствует «своим». Но какое-то странное, плохо знакомое ощущение подсказало, что не стоит озвучивать неадекватному отцу то, что всегда было только между ним самим и мамой, а его совершенно не касалось.       Вместо этого Джастин попытался объяснить, что никуда не сбегает, а просто хочет повидаться с Брайаном в Ланкастере, рассказать, что случилось, чтобы он мог вернуться в Питтсбург. И не стал уточнять, что продолжение прозвучало бы как: «И ждать меня дома». Больше ничего сказать не успел: на крик прибежала проснувшаяся Молли, которая принялась громко, истерически рыдать. Все, что мог сделать Джастин, это поинтересоваться, что случилось с телефоном и куда пропали почти все номера. Вид у отца, сбивчиво рассказывающего, что уронил аппарат, а потом нажимал что-то в попытке заставить снова заработать, был виноватый. А Молли продолжала кричать…       Джастин же к тому моменту как уложил сестру, вдруг почувствовал себя невероятно измученным. Какой смысл ехать в Ланкастер ночью? Лучше утром… Но утро внезапно началось ближе к полудню — наверное, нервы дали о себе знать. И дома никого не было. Как и повозки… Скорее всего, папа и Молли уехали к маме, а его решили не будить. Как теперь добираться до Ланкастера?! И когда? Не раньше, чем они вернутся…       Прождав почти до вечера, Джастин вышел на дорогу — ту, по которой они с Брайаном приехали — в надежде попросить первого попавшегося водителя подвезти. Но за несколько часов не появилось ни одной машины… Джастин, сидя на уже почти совсем холодной земле, думал о том, как Брайан вчера ждал здесь его… Было ли ему настолько же плохо? Раздирали ли те же мысли и чувства, такой же безумный страх за них? За, как оказалось, слишком хрупкое и нереальное «вместе»…       А в воскресенье — очередное богослужение, где пастор Херберт после положенных ритуалов предложил помолиться за семью Тейлоров, попросить Бога вернуть семье здоровую жену и мать. Потом же его проповедь странным образом свернула на то, что господь иногда очень жестокими способами указывает заблудшим людям, особенно молодым, их место. То, где в итоге они найдут счастье, даже если поначалу кажется, что это не так. И, выполняя волю Бога и честно трудясь, они даруют благополучие своим близким, избавляя свою жизнь от соблазнов и грехов. Всевышний обязательно даст понять, какое решение правильное… И что никакая жертва во имя родителей и семьи не может быть чрезмерной — каждый будет обязательно вознагражден.       Джастину не составило труда догадаться, зачем пастор это говорил — и не только застрявший в горле ком был тому причиной. Все, что огромной тяжестью легло на сердце и душу в последние несколько дней и продолжало давить на грудь, вдруг взорвалось внутри, затопив его всего, до последнего нерва, натянутого так, что через мгновение лопнет. И будет еще хуже.       Всю дорогу Джастин молчал. Наверное, выглядел совсем уж безумно, потому что даже Молли притихла, позабыв о привычке болтать без умолку. Но когда они доехали до дома и отец вытащил из повозки сестру, Джастин резко рванул поводья, не давая ни малейшего шанса его остановить.       И добрался до Ланкастера в рекордно короткие сроки, почти ворвавшись в «Фултон», только для того чтобы узнать, что Брайан Кинни уехал, не оставив Джастину Тейлору ни записки, ни устного сообщения. Ничего… Кроме не проходящей, раздирающей боли.       Она преследовала везде, в каждом углу. Вот за этим стулом сидел Брайан — когда уже мог выходить из комнаты, неуклюже пытаясь совладать с костылями. А когда Джастину понадобилось заглянуть в сарай с сеном, боль превратилась почти в физическую. И выглядел, судя по всему, неважно — оба работника бросились к нему с вопросом: «Что случилось?» Пришлось ответить, что закружилась голова.       Но Джастин понимал одно: он сам закружился, пытаясь придумать себе занятия буквально на каждую минуту. Работал чуть не до изнеможения, несмотря на то, что руки отвыкли от грубых первобытных инструментов, предпочтя карандаши и кисти. Коровы, кухня, уборка листьев, заготовка сена, наведение порядка в мебельной мастерской, поездки в Ланкастер, богослужения, больница…       Тело вечером без сил падало в кровать, но как заставить устать мысли? Как сделать так, чтобы они не крутились в голове, обгоняя друг друга? Чтобы не тосковать по Брайану, не вспоминать, не скучать… Хотя бы до тех пор, пока не вернется мама. Здоровая. И тогда…       Джастин не позволял себе слишком мечтать о «тогда», но это была надежда. И только она не позволяла слишком уж отчаиваться. Плещась где-то внутри, выкручивая и без того напряженные нервы в дьявольском танце, она все-таки позволяла окончательно не сойти с ума, заставляя верить, что все еще может измениться.       Лишь бы Брайану были нужны эти перемены! Джастин старался не думать о том, почему тот не попытался с ним связаться. Брайан мог бы приехать. Позвонить на отцовский номер — Джастин тайком поздними вечерами проверял телефон. Но нет! Никаких звонков с незнакомых номеров — вообще, ни от кого. И Джеймса Стоуна не спросишь — он уехал в Огайо, где планировали открыть несколько магазинов.       Но врожденное чувство справедливости подсказывало: Брайан не виноват. Или виноват не больше, чем он сам… Потому что до сих пор не уехал в Питтсбург, не зашел в интернет-кафе в Ланкастере, чтобы найти номер «Киннетика»… Что-то останавливало.       И этим чем-то был в первую очередь страх за маму. А вдруг и вправду… не придет в себя, если он… все-таки решит покинуть общину? Конечно, пока дом Тейлоров снова не обретет хозяйку, такое однозначно невозможно. Но вдруг мама не очнется, пока он не объявит о своем решении официально, чтобы община помолилась за будущего нового амиша, крещеного по всем правилам? Может, нужно сделать так во время следующего богослужения?       От страшных мыслей ноги переставали держать и слушаться. Это бы означало, что он больше никогда не увидит Брайана! Думать об этом настолько больно и невозможно, что Джастин предпочитал избегать подобных размышлений. Но это было сложно, в том числе и из-за участившихся визитов пастора Херберта. Причем, как назло, в те часы, когда отец отсутствовал! Пастор всегда приносил выпечку своей жены, участливо интересовался новостями о маме, рассказывал о делах общины.       Джастин недоумевал: неужели главный слуга Бога думает, что сейчас молодежный пикник может представлять для него интерес? Но, похоже, пастор в этом не сомневался… А в один из своих визитов вручил альбом, карандаши и краски — не самые дешевые, наподобие тех, что приносил отец после разговора о газете, а похожие на те, которые Джастин сам покупал в Питтсбурге. И попросил нарисовать «красивую осень» для заметки о хорошем урожае. Джастин жадно смотрел на подарки, резко осознав, насколько всего этого не хватало.       И новый нож в сердце… Академия изящных искусств! Занятия уже начались, а ему придется приступить в лучшем случае в следующем семестре. Если вообще придется…       И межсезонье получилось не столько «общинное», сколько питтсбургское. Только никто этого не заметил. Отец, посмотрев страницы с лаконичной надписью «Иллюстрации Джастина Тейлора», убрал амишское издание на кухонную полку с кратким: «Покажем маме, когда вернется — она будет гордиться тобой».       А у Джастина внутри бушевали бури… Потому что вспоминалась совсем другая осень. И поцелуи Брайана в парке, когда он просто утопал в красно-желтых листьях и хотелось рисовать все. И любимого, и небо, и деревья, лишенные своей «одежды». Чувствовать себя счастливым!!!       А сейчас это ощущение почти забыто.       Только пастор Херберт снова напомнил о себе в субботу, когда папа с Молли поехали в Ланкастер за продуктами и в больницу. Джастину пришлось остаться: накануне слишком долго просидел на площадке, вспоминая, сколько времени они провели там вместе с Брайаном, и проснулся с высокой температурой, кашлем и слабостью. Но пастора это не остановило. Отказавшись от предложенного чая, он несколько секунд внимательно смотрел, а потом задал вопрос в лоб:       — Джастин, ты в кого-то влюбился в Питтсбурге?       — Да. — Вопрос был настолько неожиданным, что Джастин ответил автоматически, даже не подумав.       — А она?       Джастин замялся. Она? Да представить невозможно никакую «ее» на месте Брайана! На месте, которое он занял целиком, не оставив ни дюйма свободного пространства. Да и не нужна свобода… от него. Но «это не ложь, когда тебя заставляют лгать, если единственная правда, которую они могут принять — их собственная». Слова Брайана словно оказались напечатаны перед глазами, затмив неестественную доброжелательность пастора.       — Тоже.       Джастин понимал, что в этом «тоже» намного меньше уверенности, чем в его «да», и уловил, что и пастор заметил сомнение. Потому что лицо его приняло едва ли не скорбное выражение. Нетрудно догадаться, что сейчас последует проповедь для одного слушателя!       — Поэтому хочешь вернуться обратно?       — Не только.       Ну не рассказывать же об учебе, о планах стать известным художником, о кафе, суеты которого не хватало в нынешней монотонной жизни, о шутках Эммета, шуме «Вавилона»…       Лучше молчать! Тем более, зная, что пастор Херберт такой привычки не имеет.       — Джастин, вполне нормально увлечься кем-то. Поверь, такое бывает почти со всеми, я во время румспринга тоже думал, что встретил свою судьбу. Но у господа были иные планы, и сейчас, глядя на Марси и наших детей и внуков, я понимаю, что ничего лучше и не могло случиться. Возможно, и у тебя будет так же.       — Не уверен.       Джастин почувствовал, как упрямство, которое слишком часто приходилось скрывать, проснулось и подняло голову, озираясь по сторонам.       — Твоя девушка знает, что произошло?       — Нет. Я забыл телефон… в Питтсбурге, а ее номер не запомнил. И теперь у нас нет связи.       — Мы найдем и ее, и номер — сможешь все рассказать и даже пригласить погостить, пусть остановится в нашем доме. И познакомится с другой стороной твоей жизни, с атмосферой, в которой ты вырос.       — Она уже была здесь… То есть, в другой общине. В смысле, знает наши обычаи и правила.       — Но хочет, чтобы ты выбрал ее правила? Джастин, а не кажется, что это эгоистично? Почему бы, если любит, не предпочесть твою сторону? Браки с не-амишами очень редки, но возможны. Ты, наверное, не знаешь, но дед Джейкоба Штрауса привез девушку из Чарльстона, и Дорис прижилась — приняла крещение, стала хорошей женой и матерью. И никогда не жалела — потому что не мыслила жизни без любимого.       — Вот и я не мыслю без Бр…       Джастин не осознавал, что кричит, вскакивая со стула — понял это по выражению испуга, промелькнувшего на лице пастора.       — Как зовут твою девушку, Джастин? Бриджит? Бритни?       — Нет!       — Неважно. Лучше скажи, где она живет? Завтра Тобиас Лапп повезет квилты в питтсбургский магазин и сможет передать письмо. Напиши, пусть приезжает, все обсудите, и тогда тебе не придется так переживать.       — Нет!       — Хорошо. Только, надеюсь, будешь помнить, что это только твои «нет». Ты сказал это без принуждения, в ответ на предложение помощи. Может быть, сам уже все понял про себя и про нее? Тогда какой смысл убиваться?       Джастин не отвечал, наблюдая за уходящим мужчиной. Вроде его слова были понятны, действия — логичны, но почему внутри сидело ощущение, что пастор Херберт сейчас сделал что-то нехорошее? Более того, подлое и гадкое… Но разве такое может быть? Разве пастор способен на это?       Короткий разговор настолько вымотал Джастина, что после он уснул, проигнорировав обед и даже ужин — пробормотал на попытки отца разбудить, что не хочет есть. А вот утром пришлось не то что проснуться, а вскочить с кровати…       — Твоя мама пришла в себя. Собирайся, нужно срочно ехать в больницу.