Между Брайаном и Богом

«Тоска бушует в тебе потопом. И больше нечего рассказать. Беги оттуда, где вечно плохо, хватай пожитки, бросай в рюкзак. С рассветом выйдешь, и сонный город ответит ленно тебе зевком: он так прощается. Слышишь, скоро родные крылья себе вернём, Сбежим оттуда, где нам не рады, где вечно в спину летят смешки, не лечат травы и препараты, а под глазами всегда мешки; Где нас толкают обидно люди, а мы им верим, — опять, опять — где слышишь склоки и пересуды, где слабым велено умирать. Но мы сломаем, поверь мне, что-то, что заставляет ползти назад: мы верим в сказки и в дух свободы, таких попробуй ещё связать, Таких попробуй заставить верить, что нет спасенья, остался рок. Мы будем биться как львы, как звери, вгрызаясь яро во вражий бок. До капли алой последней крови, до блеска в диких своих глазах мы ужасающе непокорны, когда мечтаем о чудесах. Не затупить нас, не сбросить в реку: дамасской стали клинки крепки, ведь нас ковали назло всем ветхим, не знавшим гнева благой руки, Не пившим яда деви́чьей мести. Вот так ковали меня с сестрой, готовых в битве на миг воскреснуть, чтоб взять победу любой ценой. И в этих схватках ты вспомнишь правду о том, что тянет тебя вперёд, когда ты лезешь на баррикады и крошишь туфлями толстый лёд, Когда с неистовством скандинава костров победных вкушаешь дым. Ты знаешь: это твоё по праву — свобода жить, как захочешь ты. Тоска бушует в тебе потопом, но ты устала лежать ничком. животный страх улетает в пропасть. И гнев Клокочет В тебе Огнём». Майская | Пепельный дом

      Джастин не помнил такого тягостного предрождественского времени. Всегда дома была тщательно скрываемая, но радостная суета. Из кухни тянулись запахи разнообразных блюд, в гостиной пахло еловыми ветками, а за окном расстилалось гладкое белоснежное полотно. Перед Рождеством всегда были гости, и они сами кого-то навещали. А что сейчас? Двадцать четвертое декабря, а такая тишина, что в пору самому орать. Просто чтобы доказать себе, что жив. И выданное при рождении тело пока еще принадлежит ему…       Отец еще два дня назад уехал по делам, Молли у себя шила одежду для куклы, и с мамой в последний раз Джастин говорил почти неделю назад. А вчера неожиданно приехали Джемма и Эми — «Помочь приготовиться к празднику».       Джемма, правда, удалилась в швейную мастерскую, сказав, что срочно нужно подготовить квилты к продаже, и поручила им украсить дом и приготовить еду. Понятно было, почему тетя составила Эми компанию: амишская невеста не может приехать к жениху одна, когда его родителей нет дома. Тем более, надолго. А так и приличия соблюдены, и влюбленные могут побыть наедине. Вот только если бы Джастин на самом деле был влюблен!       Когда раскрасневшаяся от мороза девушка с охапкой веток в руках оказалась на пороге гостиной, у Джастина снова возникла мысль нарисовать ее. Такую, как в это мгновение — красивую и веселую. Сколько радости она могла бы принести другому парню — честному амишу, который бы ее любил и мечтал сделать счастливой. Но не ему…       Когда Эми суетилась, расставляя веточки в вазы и распределяя их по дому, а потом, надев мамин фартук, листала ее записи с рецептами, Джастин не мог отделаться от ощущения неправильности происходящего. Ну не нужна здесь Эми, которая не упускала ни одной возможности дотронуться до него, проходя мимо, и, перебивая сама себя, рассказывала, что к свадьбе все уже готово.       Да что там к свадьбе, вся его жизнь уже распланирована многочисленным семейством Фишеров! Двадцать шестого — крещение, в следующие два дня Эми с мамой закончат приводить в порядок дом, в полдень двадцать девятого венчание, и после праздничного обеда они вдвоем начнут новую жизнь.       Грядущее с каждым днем становилось все более реальным. Придется засыпать и просыпаться вместе. Спать с Эми! Наверное, учить чему-то, у нее же нет никакого опыта. И у него нет… с женщиной! Как и желания его приобретать! Видел разок гетеросексуальное порно, все показалось странным и наигранным.       И снова воспоминания… Как Брайан учил получать и дарить удовольствие. И как они вдвоем провели прошлое Рождество. Здесь такого нет. И не будет. И жизни тоже нет. Она осталась в Питтсбурге, на углу Тремонт и Фуллер… И лишь отголоски приходят терзать душу. Если ад на самом деле существует, то не придется туда попадать. Джастин уже там!       Пять часов… Странный сегодня будет предрождественский ужин. Очень странный. Вдвоем с Молли, которая с утра уже капризничала, потому что Джастин отказался везти ее к Фишерам — снова видеть Эми было выше его сил. Наверное, до свадьбы им встречаться уже не придется.       Джастин открыл холодильник, вчера щедро набитый мисками и кастрюльками, и собрался вытащить первую попавшуюся. Но раздавшийся шум заставил передумать. Взгляд, брошенный в сторону, и неосознанно вырвавшееся отчаянно-громкое:       — Мама!!!       Секунда, и он уже у двери, в родных объятиях, слышит тихий шепот: «Сынок», — и старается загнать стыдливо появившиеся слезы обратно в колюче-щипавшие глаза. Мама… И внутри шевельнулась коварная надежда на то, что все еще может быть хорошо. Всегда же было…       Но пришлось подвинуться, чтобы дать место завизжавшей от радости Молли и дорогу появившимся следом за мамой Эмме с Карлом, держащим на руках малыша, Джемме с Энтони, и папе, который входил последним. Джастин почти не видел родных, смотрел только на маму, одновременно боясь поймать ее взгляд и сказать своим больше, чем хотелось бы. Хорошо, что они не одни. Так лучше. Справится сам…       Ужин очень напоминал те, по которым Джастин скучал еще несколько часов назад: большой стол был перенесен в гостиную, на конфорках плиты горел сине-желтый огонь, в кастрюлях что-то булькало и бурчало. А на руках Джастина оказался его крошечный двоюродный брат: пришлось забрать малыша Томми, чтобы дать Эмме поесть, ее мужу Карлу — пойти с отцом в «мебельный сарай» посмотреть на почти готовые комоды, а маме с Джеммой — удалиться ненадолго в швейную.       Глядя им вслед и одновременно развлекая Томми шуршащим фантиком от конфеты, Джастин отметил, что мама выглядела лучше, чем до болезни. И даже лучше, чем до его отъезда — посвежела и похорошела. После второй больницы она отправилась в пригород Рединга на восстановительное лечение, и оно явно пошло на пользу. Вот только, как мрачно подумалось Джастину, пара месяцев работы и общества отца с его строгими правилами и вечно плохим настроением быстро лишат ее румянца и сияющих глаз. Здесь не придется гулять и читать, как шепнула она как-то по телефону. Ее ждет работа на кухне, за машинкой, бесконечная уборка, стирка и так далее. И он уже не сможет помочь. Потому что не будет жить дома…       Вечеринка закончилась внезапно — около восьми часов, когда пили кофе, мама вдруг схватилась за голову и сказала, что ей нехорошо и лучше пойти спать. А все остальные могут продолжать веселиться.       — Джастин, попозже уложи Молли, закрой двери и выключи свет.       Легкое прикосновение к щеке, грустная полуулыбка, и что-то настороженное во взгляде…       

***

      — Крейг! — Дженнифер громким шепотом позвала мужа, слегка пихнув в бок. Никакой реакции, чего, впрочем, и следовало ожидать. Кажется, Бог, независимо от факта своего существования, сегодня был на ее стороне: Крейг за столом, когда разрезали ореховый пирог Эммы, попросил успокаивающего травяного отвара вместо кофе. А добавить туда таблеточку — одну из тех, что выписал ей врач — было, что называется, делом техники. Потому что так надо!       Последние месяцы жизни казались Дженнифер кинофильмом, снятым посредственным режиссером и вдобавок смонтированным кое-как. Сколько подобных в короткий счастливый филадельфийский год она пересмотрела, стремясь нагнать упущенное и объять необъятное. Но вот никогда не думала, что все закончится так нелепо и неправильно.       Дженнифер не предполагала, что отъезд Джастина дастся настолько тяжело и придется кусать губы, убеждая себя, что все произошло так, как она и хотела. Сын вырвался, влюблен и, судя по всему, счастлив. Но переживания так измотали, что она умудрилась не сразу заметить собственную беременность! А когда поняла, не ощутила никакой радости. Еще один ребенок, за которого придется нести ответственность и тайно готовить к жизни за пределами общины. А она, видимо, потеряла силы — с Молли было тяжелее, чем в свое время с Джастином. Та совсем не желала учиться и постоянно говорила о том, как в восемнадцать лет недолго поживет в Ланкастере, раз уж так положено, а после вернется, выйдет замуж и родит пятерых детей. Конечно, дочь еще маленькая, но амишские корни вросли намертво!       Несколько месяцев Дженнифер чувствовала себя хорошо, а потом резко затошнило, в глазах потемнело… Очнулась уже в больнице, не понимая, что была между жизнью и смертью. А когда увидела Джастина, сообщившего, что вернулся навсегда, не удержала громкого крика, забившись на постели.       А потом была другая больница и дорогой восстановительный центр, больше похожий на шикарный отель — она приехала туда в обычной одежде, заявив, что не хочет привлекать внимание амишскими платьями. Муж побоялся перечить, чувствуя себя виноватым. И не безосновательно! Дженнифер не раз просила привезти к ней детей, Крейг же, сопя в трубку, как попугай повторял одно и то же: «Тебе нельзя волноваться, милая, вот вернешься домой…»       А она разрывалась между желанием немедленно броситься в общину и желанием никогда туда не возвращаться. Но мысли о побеге давились на корню. Потому что нужно спасать сына, судя по всему, попавшего в лапы мужа и пастора, готовых на все, лишь бы лишить Джастина нормальной жизни.       Но они недооценили ее. Не поняли, на что может быть готова мать ради своего ребенка. Крейг будет храпеть до позднего утра, она, в случае чего, тоже притворится больной и сонной. Но это будет завтра. А сейчас пора отправляться на последнюю битву. И она ее выиграет, чего бы это ни стоило. А потом… Да хоть трава не расти!       Дженнифер, тихо выскользнув из кровати, натянула платье прямо поверх ночной сорочки и на цыпочках выскользнула в коридор. Несколько шагов к новой жизни — не ее, Джастина! Той самой жизни, ради которой, если понадобится, она пожертвует своей. Не привыкать, увы…