Обещание равенства

      Азира Зерат знает лучше всех Вознесённых, советников, жрецов и женщин его вместе взятых. Пожалуй, лучше, чем себя знает сам Азир, потому что тот идиот невозможный. Он с точностью определяет день Вознесения своего императора за годы до того, как сам Азир решает, благодаря паутине лести, невесомой, но прочной, что он вознестись достоин. Летнее солнцестояние — вот какой день избирает Зерат для своей мести, зная, что через множество лет его хозяин присвоит царственно этот же день, чтоб стать богом.       День власти солнца — для властелина-солнца. День власти солнца — чтоб показать всем шуримцам, даже свободным, насколько они не ровня.       В день власти солнца в столице совершенно внезапно не оказывается ни одного Вознесённого. Воины, что расширяют границы империи, так и остались на рубежах, прислав лишь гонцов с подношениями и восславлениями — и то не все из них дошли вовремя. Так те, что проливают кровь за Азира, не одобряют его высокомерной блажи. Шабака и Шабаки, обезумевшие вороны-провидцы, уходят сами, желая Зерату напоследок, чтобы ночь была спокойна и коротка. Сложнее всего с теми, кто не покидает императора и столицу столетиями — но совершенно внезапно в неделе пути за неделю до ритуала расцветает угроза, с которой не справится никто из смертных. Лишь Ренектон и Насус.       Зерат, раб, идёт в самой ближней процессии, но последним — как вещь, но дорогая и любимая для хозяина. Зерат, раб, замирает и вскидывает обречённо глаза, понимая: он может сражаться, но он не сможет сделать хозяину ничего, когда стражи вокруг так много. Как Азир, такой беспечный и невнимательный, только узнал?       …Зерат, уже-не-раб, чувствует себя ещё обречённее, чем Зерат, пойманный на горячем раб-заговорщик… Но магия, ослепляюще-тёмная, вырывающаяся из сотен источников на сотни сотен шагов окрест, собиравшаяся годами, требует платы, заберёт своё. Жаждет крови.       Самая короткая ночь после самого долгого дня начинается ровно в полдень, когда тени должны исчезнуть, когда Азиру остаётся полшага до пьедестала. Она не наступает — она взрывается на сотни сотен шагов тьмой и грозой, она сверкает у Зерата под веками, вместо век и зрачков, вместо Зерата…       Никто на сотни сотен шагов кругом не видит солнца, потому что его заволакивает чёрным, синим и ослепительно-белым. Ещё потому что живых в выжженной магией древней столице нет. Есть только юный бог — отныне свободный Зерат.       Магия утихает, когда ночь уже по-настоящему начинается. Ластится к Зерату, как к хозяину, а не рабу, позволяет прийти в себя. Зерат знает, что должен сделать дальше; в отличие от мёртвого императора, у него отлично строятся планы — для начала он должен избавиться от Вознесённых. Ведь любой из них, пускай ему и не ровня, стоит небольшой армии. Его всё ещё тянет на запад, первым делом уничтожить лучезарного Аатрокса, пытающегося покорить Таргон третье столетие кряду (только для того чтобы кинуться ошмётками его крыльев в Рааста и издевательски рассмеяться тому в лицо) — но у него могут начаться проблемы, если обезумевшие звери, потерявшие сразу двух вожаков, начнут собираться в кровожадную стаю. Поэтому он отправляется на восток, надеясь обогнать слухи о смерти столицы, которые побегут быстро, как ветры Сай…       Зерат планирует лучше, чем его бывший император — но он точно так же, как и Азир, склонен недооценивать ум врага.       Двое богов, самых доверенных, самых страшных, встречают его меньше чем в тысяче шагов от места начала конца. И он теперь почти бессмертен, возможно, и он, несомненно, первый среди равных, маг-император для Вознесённых — но он всё ещё новорождённый бог, а они стары и опытны и их двое. Его магия пробивает им шкуры, но не перебивает кости, его магия ослепляет их, но не выжигает глаза навсегда…              В миг, когда старый шакал, обходивший его со спины, внезапно бросается и окружает его каменной оболочкой, жгущейся ограждающей магией, Зерат понимает отчётливо: он проиграет — и начинает сражаться ещё отчаяннее.       В миг, когда старый шакал с неизбывной виной на морде запечатывает его и Ренектона в гробнице, которую можно открыть только царственной кровью, Зерат понимает отчётливо: эта ночь для них не будет ни спокойна, ни коротка.       В ставшем недвижным воздухе ему на мгновение слышится издевательское воронье карканье.       Самая короткая ночь в году длится [почти три тысячи лет, как он узнает потом] так долго, что он перестаёт считать, а потом перестаёт следить за ходом времени даже неунывающий Ренектон — а потом оба они перестают перехватывать друг у друга обязанность помнить, которая сотня лет с момента их заточения тянется. К этому дню Зерата больше не удивляет то, как глубоко могут понимать друг друга два ненавидящих, утративших всё человеческое существа.       Самая короткая ночь заканчивается, когда Зерат уже много столетий знает: она не закончится. Ещё при жизни он уничтожил всех ублюдков братьев Азира, в своё Вознесение он испарил кровь оставшихся его родственников — Ренектон верит, верил, но нет никого, способного отворить их вечную камеру.       Свобода пахнет медленно стихающим зноем, горячим ветром и кровью — но Зерату всё равно, откуда взялась кровь уничтоженных императоров; это кровь смертного — и не существует смертного, с которым он может не справиться.       Ренектон, обезумевший от свободы не меньше него, быстро скрывается где-то в песках. Зерат благоразумно уходит в другую сторону: за последние сотни лет он очень о многом успел поговорить со своим пленителем, пленником и товарищем по несчастью. И быть с ним рядом, когда он захочет крови родного брата, может оказаться… опасно.       Итак, — начинает планировать Зерат, — у меня есть Шурима, безграничная мощь, люди, которых я могу заставить рассказать, что я пропустил, и многие из которых с радостью хотя бы из чистого ужаса назовут меня высшей властью…       Солнечный диск, опороченный, осквернённый ещё в самом начале его самой бесконечной короткой ночи, приблизительно через час полыхает магическим золотом так сильно, что Зерат почувствовал бы этот солнечный свет, даже будь он в Зауне.       Он узнаёт нового Вознёсшегося за мгновение вспышки, потому что при жизни знал его лучше, чем Азир, его хозяин и император, знал себя сам.       Кажется, будь он немного более смертным, он бы заплакал.