Обещание равенства

      На плече у Азира (он почему-то уверен: именно на плече) уже десять лет нет никакого имени. Он горевал бы, наверное, но причин для горестей нет. Наоборот, у родителей есть причины для радости: младший принц не будет начинать концертов, которые сейчас устраивают двое старших, послушно согласится на любой не благословлённый звёздами брак, которого от него потребует шуримская дипломатия. Он с этим, в общем, согласен, он уже сейчас точно знает, что согласен, но только с одним условием: что его отдадут налаживать отношения каким-нибудь племенам Таргона. Там, звёзды, которые творят судьбы, говорят, всего к людям ближе. Возможно, там он сможет спросить, отчего же некоторым как ему не везёт, и за что же на самом деле ему так не повезло, и можно ли что-нибудь как-нибудь с этим сделать…       И почему иногда так больно на сердце.       ***       — Я назову тебя… Зерат!       Азир смеётся звонко, собою довольный: это имя очень ему подходит, Азиру кажется. Не только потому, что Азиру хочется, чтобы он вечно был рядом: есть в нём что-то певуче-мягкое, но в тот же момент отдающее молнией в центре великой Сай в самую жару, когда солнце даже не пытаются загораживать облака.       В смысле, он такой, каких не бывает.       В смысле, он ужасно красивый: у него в глазищах, когда он не прячет их, будто вспыхивают и гаснут каждый миг по тысяче звёзд и тысяче искр; и сейчас он их не прячет. Смотрит как воришка, которого папа месяц назад помиловал: будто сейчас заплачет, ниц падёт и начнёт целовать песок у ног Азира… Но Зерат — Зерат, Зе-рат, как будто слились воедино шуршание погремушки ядовитой змеи и громовой раскат, — так не сделает. Потому что тогда Азир расстроится и обидится, а Зерат, в отличие от всех остальных, никогда не делает так, чтобы Азир расстаивался и обижался.       Плечо Азира легонько покалывает, как будто под золотым браслетом кошка лижется языком шершавым — но он так зачарован Зератом, которого наедине никогда больше не назовёт "Эй, привет!", что этого не замечает.       "Неловкий ты растяпа", — часто ругают братья Азира. На самом деле это так: он спотыкается на ровном месте и витает в облаках постоянно и очень многого, что принцу надо видеть, не видит.       Но в этот раз ему везёт (наверное, судьба за ним всё же следит): он отправляет Зерата пораньше спать, уверив, что и сам справится с отходом ко сну, ведь Зерат выглядит так, будто ему сейчас тишины и одиночества очень надо для окончательного осознания. И с Зератом гораздо ловче и быстрее, потому что привычно и есть с кем поговорить…       Он подмечает вдруг, что в медном зеркале вспыхивает сине-стальная искра. И тут же вскакивает: убийцы?.. Нет, непохоже. Ведь кому он нужен: младший принц без судьбы и шансов…       Сталь с синим вспыхивает снова. Азир вдруг понимает: не с кинжала убийцы этот невозможный блик — с его отражения. Он переводит взгляд на правое плечо, с которого вот только что бездумно стянул золотой браслет.       Чужое имя, сине-стальное, в полумраке вечера такое яркое, что, кажется, светится.       Азир пытается прочесть его в зеркале. Потом — прочесть его прямо на плече. Потом — перевести, линия за линией, имя палочкой с кожи на песок, потому что, ну, может быть, он десять раз подряд ошибся… Но нет.       Его судьбу зовут Зерат.       ***       Все замечают, что Азир за прошедшие три года изменился внутри, но не идут дальше замечаний. Азир ведь всё ещё послушный мальчик, которому неинтересно, в какие политические игры играют старшие братья. Да и на то, на Таргон его отправят или не на Таргон, ему теперь наплевать: а для родителей лишь в плюс, куда-то делась неприятная блажь.       Ведь главное чтоб Зерат был рядом.       Но всё меняется в короткую кровавую ночь. Живых гораздо меньше, чем мёртвых, и он, наверное, единственный, кроме Ренектона, кому везёт не получить ни царапины — и то бог-воин раны, наверное, получил, просто их хорошо скрывает.       У Зерата порез во всё бедро. Длинный, но неглубокий. Похоже, неопасный: кровь уже почти не течёт. Азир не дал ему пойти — Ренектон сам отнёс его к остальным на руках; раба, что справился с его задачей лучше него самого.       Азиру рассказали: старшие братья — мёртвые. А он — живой, ни единой царапины. — Не трогайте, — вдруг слышит он паническое придушенное шипение. С таким гремучая змея, которую зажали в угол камнемедведи, атакует и умирает.       Он поворачивается. Зерат так и не отпустил их обоих спасший кинжал.       Сейчас его кинжал направлен прямо на бессмертного. И пусть живых в их лагере гораздо меньше чем мёртвых — но в воздухе, который безошибочно пахнет кровью, висит совсем уж мертвенная тишина.       — Я лишь хочу обработать рану, — наконец Ренектон говорит терпеливо, будто повредившемуся разумом.       — Я знаю, — Зерат отвечает ровно, как будто справился с паникой, как будто с самого начала и не было никакой паники. — Но вы всё равно не трогайте.       Азир сначала не понимает — но под браслетом вспыхивает вдруг ослепительной болью, Азир не знает, как он умудряется не закричать…       "А где у Зерата его имя спрятано?" — он думает впервые за прошедший год. Не под ошейником: Азир позволяет его не носить. И больше Зерата ничто не скрывает. Только набедренная повязка.       А тишина взрезает кровью напитанный воздух. И Зерат держит кинжал разбойника направленным на бога-воина. Спокойный, как гремучая змея, готовая к последней атаке. Такой же, каким был каких-то пятнадцать минут назад.       — Я извиняюсь за него, Ренектон. — Азир идёт к ним и слышит голос свой будто через множество слоёв льняной ткани. — Как хозяин. И прошу его оставить. Я сам обработаю рану.       Легенды о Вознёсшихся говорят, что они видят людей насквозь. Азир не знает, хочет ли, чтобы легенды оказались ложью и Ренектон не понял отчаяния их обоих — или чтоб они были чистой правдой, и воин-бог помог им, потому что на их стороне судьба.       — Я принимаю твои извинения, — отвечает наконец он медленно и тягуче, величественно склоняя крокодилову голову, — будущий император.       Азир не знает, что он делает голосом, когда два слова последние произносит — но больше к Зерату подходить никто не решается.       Азир находит остатки зелья лечения и чистую ткань.       — Спасибо, — Зерат говорит, на него не глядя и не давая ему на колени встать, чтоб легче было дотянуться до раны. — Оставь.       Не знай Азир, в чём дело — он бы возмутился, что ему приказывает его раб, пусть и Зерат. Но Азир оставляет.       Азир не знает, какие звёзды и каких богов им нужно благодарить за то, что в неделях траура после кровавой ночи случившееся забывается. Поэтому он молча благодарит Ренектона — и, наверное, его брата.       ***       Азир, хозяин всего сущего в Шуриме как её новый император, неловко сглатывает и выдыхает вопросительно:       — Раздевайся?       — Что, хозяин, — кусается словами Зерат в ответ, но без особого яда, — решил сегодня забрать хозяйское?              "Ты что", — почти ему отвечает Азир, — “сам только что сказал, что не уйдёшь, хоть я тебе спокойной ночи пожелал”. Но он не отвечает ничего. Ведь Зерат неуверенно мнётся, будто преступник, против которого собрали все доказательства и остаётся только вину признать. И мелко-мелко дрожат его пальцы.       — Ты даже сам этого не сделаешь? — наконец спрашивает он с какой-то даже обиженной угрозой.       — Ну, — хлопает глазами Азир растерянно, — это твоё решение. Я император, а не приниматель чужих решений.       А Зерат вдруг смеётся, — коротко, звеняще и искренне, как только с ним наедине, — и в слитное движение срывает с бёдер полоску ткани.       Шрам от атаки пятилетней давности на нём так и остался, потому что к ране не притрагивались доктора, а Зерат сам, пусть и сверкает силой, адепт отнюдь не исцеляющей магии.       Азиру видно всю картину сейчас. На тёмной коже имя горит, — Азир зачарованно примеряет, — от шрама в трёх пальцах.       Азир боялся, что судьба у них не единая (такое редко и болезненно, но бывает) — но понимает в этот миг, что страхи были напрасны. Азир, Азир — вот что написано у Зерата на тёмном бедре песчано-золотым, достойным самого императора.       Он дозволяет Азиру накрыть рукой и шрам, и имя одновременно (оно немного жжётся под ладонью), улыбается чуть хищно снизу вверх.       — Ты знаешь, — начинает Азир, берясь за браслет чуть после…       — Я знаю, — быстро перебивает Зерат. Закатывает глаза. — Я при тебе был почти всё время, даже при омовениях. А ты настолько привык, что прятал имя от меня лишь первый месяц. Дурак.       Азир моргает оглушённо. Пожалуй, да, сейчас он придворных своих понимает: он тоже не хотел бы себе такого терпеливого и замечательного врага.       — Итак, что дальше?       — Иди сюда? — предлагает Азир, раскрывая свои объятья.       — А может, лучше ты сюда иди? — проскальзывает Зерат мимо и приземляется на золотую кровать. И хлопает по матрасу.       Обветренные тонкие губы Зерата на вкус как гроза.       А дальше всё совсем не так, как Азир себе представлял. Он думал, будет в первый раз, как было с женой, как с большей частью наложниц, ему подаренных — долго, сладко, нежно-удушающе, и в первый раз, возможно, не дальше полуневинных ласок — но Зерат выдыхает в губы стоны с каждым касанием, нашаривает слепо пахнущее цветами масло…       Он не девчонка, всё боялся Азир, и всё не знал, как к не-девочкам подбираться — но, Зерат, кажется, в курсе, как получить своё удовольствия.       Он быстро изливается. Очень-очень. Азир на это смотрит огромными непонимающими и разочарованными глазами.       — Прости… пожалуйста, — выдыхает Зерат, немного промаргиваясь. — Когда через меня проходит слишком много энергии на ритуалах, мне надо… надо, чтобы сила ушла куда-то. Иначе кажется, что я умираю.       Азир кивает чуть свободней, хоть не понимает, какие Зерат мог недавно творить ритуалы.       — А часто ты вот с кем-то… так? — он спрашивает без ревности как может. Не ему ревновать, женатому, с наложницами, счёт которых пошёл на второй десяток. Он просто не предполагал, что раб, — что Зерат, на нечаянные касания от чужаков едва не рычащий, — сумел бы с кем-то…       — Ты первый человек, с которым я делю постель, — Зерат отрезает, и по всему его лицу расползается краска. — Как я до этого справлялся спрашивать даже не пробуй. Впивается глазами, в которых тысяча искр и тысяча звёзд.       — И продолжай, если хочешь. Я вижу, хочешь.       …а губы Зерата на вкус, когда он целуется, а не кусается, переполненный магией, похожи на солёный мёд. Он дышит настороженно, рвано, как и всегда, и мелко вздрагивает от каждого касания — но позволяет. Доверяет, как доверяет заклинателю приманенная змея. Вот только совсем без чар.       Он останавливает только однажды, когда Азир склоняется над шеей, обжигает её дыханием:       — Но без следов, хорошо? На мне нет украшений. Заметят — слухи выйдут из-под контроля.       — А если из моих покоев не выходить, пока след не сойдёт? — в ответ предлагает Азир. И добавляет тут же, чтобы придать вес словам: — Скажу, что ты уехал в покинутые библиотеки или куда ты там уезжаешь. И буду приносить еду и книги сам, обещаю. И Зерат прикрывает глаза и выдыхает мирно, послушный, впредь послушный, как разомлевшая под солнцем змея. И через час или через два или через три, когда они оба на пике, он нежно выдыхает Азир, так нежно, как, наверное, кажется всей империи, не способен чисто физически.       И если счастье может описать единый звук, то счастье Азира звучит, наверное, так.       — Что, это всё? — он спрашивает минуты через три. Азир его усталость слышит и, наверное, понимает правильно — всего в себя вжимает, несильно, но чтоб безошибочно чувствовать чужое тепло. И Зерат благодарно в руках Азира, будто в гнезде, устраивается.       ***       — Азир, а я всегда хотел спросить… — он слышит, кажется, до того, как как следует просыпается, а после вскакивает, потому что не находит в руках тепла… но Зерат здесь, просто уселся на крае кровати.       — О чём, любовь моя? — не думая спросонья, спрашивает Азир, и Зерат резко оборачивается.       Они друг другу улыбаются счастливо и несмело, и Зерат возвращается в его объятия. Азир неловко треплет его волосы (за что, как говорят все злые языки во дворце, других Зерат убивает).       — Что было под браслетом до того, как там моё имя появилось? — Он прикрывает глаза, какой-то неуловимо ехидный, как будто ленящаяся кошка, которая, валяясь, ждёт, что мышь пойдёт в мышеловку сама…       — Ты знаешь: не было ничего, — разгадывает Азир безошибочно хитрость. — Ты видел меня больше, чем другим позволено, каждый день. Сам мне об этом вчера напомнил.       — Ага, — моргает Зерат почти невинно. — Я просто тут сопоставляю: у тебя не было судьбы, потому что у меня не было имени. Как думаешь: не потому ли у половины шуримцев нет судьбы, что их судьбам запрещено давать имена?       Азир глаза прикрывает. Конечно же, он ждал иного: он ждал, что Зерат сразу откажется от его объятий, поскольку хозяину негоже дрочиться о свою собственность, он знал, что этот разговор начнётся скорее рано, чем поздно… Но то, как Зерат его начал, на уровне империи всё меняет.       — Знать будет против отмены рабства, но если так поставить вопрос… Ты знаешь, как с людьми говорить. Мне нужна будет твоя помощь.       — А ты отлично ищешь и находишь романтиков, — улыбается Зерат куда-то Азиру в грудь. — Мне будет нужна твоя.       ***       Азир и не понимал, как многие из тех, кто судьбы не имеет и делает вид, что так и должно быть, на самом деле судьбы хотят.       Через три года они отменяют рабство.