Обещание равенства

      Праздник рождения Солнца вселяет в Зерата тихую панику, нежную, но настигающую безжалостно-точно, словно пущеная мастером лука стрела.       Зерат её не пускает вовне — Зерат вообще к своим, наверное, двенадцати годам научился мастерски скрывать чувства ото всех, потому что вещам не полагается то, что внутри у них таится, выказывать… но вещи вокруг него радость себе позволяют. В праздник рождения Солнца и в его преддверии император и старшие принцы добреют — да, за оброненные фрукты или за разбитый кувшин с маслом тебя как следует высекут — но не за нечаянно поднятый взгляд — а, услышав внезапный смех, и вовсе могут спросить, что такое приключилось — вдруг из этого выйдет весёлая сплетня, которой можно поделиться с дорогими гостями?       Праздник витает в воздухе — Зерату это дико. Даже рабы, и так сытые и спокойные, становятся взбалмошными и улыбчивыми — Зерат этого не понимает. Он уже, конечно, раб сына императора — но всё ещё немного раб и ученик архитектора, для которого праздник рождения Солнца — время, когда сроки горят, как бы все проекты ни начинались делаться загодя, время, за которое нужно строго готовить новые объекты, чтобы император радовал народ тем, что они готовы, в самом разгаре праздника… Та пора, когда рабы на стройках, и без того работающие на пределах человеческих возможностей целый год, должны надорваться сверх любых разумных пределов, потому что у архитекторов горят сроки. Нет ни смеха, ни взглядов почти на равных — рабы просто умирают от труда или придавленные многотонными плитами, как его отец умирал — только чаще.       И хозяева горюют если только о порче ценного камня.       Зерат праздник рождения Солнца ненавидит. Он не понимал этого, когда был ещё просто мальчиком, когда не имел права чувствовать или имени, и даже сейчас понимает это не до конца — но уже понимает, что не хочет, не хочет, не хочет видеть эту сытую и пустую радость!.. Это не его праздник.       Азир, кажется, его отношение разделяет.       Он убегает от попыток завлечь себя в приготовления как от огня. Проводит даже больше времени, чем обычно, — гораздо больше времени, чем пристало вне дома за дни до фестиваля, — в библиотеке Насуса. Конечно, Зерат счастлив — но доходит до того, что сам бессмертный к ним подходит, когда вокруг нет никого, и спрашивает кротко:       — Мой принц, способен ли покорный слуга помочь вам?       Азир бежит из библиотеки и от этого вопроса как обличённый вор — но это вдруг даёт Зерату понимание: для сына императора такое не должно быть нормально. Он не рабочий на стройке и не архитекторский ученик — он часть этого сытого, счастливого мира, который может праздник себе позволить — и с удовольствием празднует.       — Азир, — он прислоняется к двери, отрезая пути к отступлению, и скрещивает руки уверенно, как только они остаются вдвоём у Азира в покоях; как только не остаётся вокруг никого, кто был бы скандализирован тем, что безымянный подросток на самом деле Зерат.       — Чего тебе? — Азир бросает неуверенно, отводя глаза. — Как твой хозяин я приказываю: отстань!       — Азир, — роняет Зерат ещё увереннее и усаживается рядом, приобнимая, не давая сбежать, утыкаясь в плечо, — рассказывай. Ты ведь знаешь, что я это… я.       Азир, конечно, знает — потому и не пытается вырваться, и потому, подумав немного, сдаётся и никнет плечами.       — Я просто… — он говорит себе под нос, теребя брошь с солнечным знаком, — это… просто не мой праздник.       И Зерат ушам своим не верит, пока Азир бросается в путаные объяснения. О том, что братья его любят, конечно, но у них много дел помимо него, и он единственный, кого не допускают к Ренектону, и потому они почти не пересекаются. О том, что слуги кланяются, но не хотят заговаривать — ведь, как бы он ни хотел помочь, всё за него решат отец и братья. О том, что он хочет быть нужным — но он им не нужен, не нужен никому, зачем только родители захотели пятого?       Как на такое отвечать — за рамками познаний Зерата, поэтому он просто молчит и гладит сочувственно по плечам.       — Как я хотел бы тоже что-то решать! — почти в слезах заключает Азир, пока не зная, что через несколько лет он с радостью забрал бы эти слова обратно.       — Надеюсь, ты решишь что-то с этим праздником, — в сердцах бросает Зерат… и его прорывает словами так, как ни одного раба, который говорит с хозяином; вот только Азир — это Азир, поэтому он слушает, не перебивая.       ***       Все празднования назначены на завтра — но в самую длинную из ночей Солнце рождается, как ему и полагается; Азир пока что недостаточно самоуверен, чтобы обещать — но впитывает как губка каждую кошмарную деталь, как будто книгу читает (только точно зная, что в рассказе нет ни слова неправды).       И ровно через пятнадцать лет, на третий год правления, когда Азир уже достаточно уверенно сидит на троне, чтобы что-то менять, он начинает с самого страшного: он делает людскую жизнь дороже хотя бы и блока камня — и чтобы за погубленные материалы платило государство, а за погибших людей необходимо было платить в казну кусающиеся штрафы; и что чем меньше у тебя человеческих потерь — тем выше шансы принять действительно хороший заказ, а попытки подлога жёстко караются; и вот ещё сорок пять подпунктов про то, как вы грабите страну, расходуя людские ресурсы зря — не делайте, пожалуйста, так, а то на суд попадёте к Насусу…       К несчастью, Зерат уже не смотрит.       К несчастью, этого недостаточно.