Обещание равенства

      — Как в твою извращённую голову это только пришло? — шипит Ренектон.       То-что-Зерат не понимает. Вернее, понимает не сразу — так давно они только и делали, что сражались, и сражались, и сражались, и пытались выгрызть друг другу глотки с животным рёвом… и снова сражались; так давно из их уст-пастей вырывались друг другу на потеху только невнятные стоны, и крики, полные ненависти, и редкие оскорбления.       Потому то-что-Зерат вдыхает, собирая, при помощи нечеловеческих сил и нездешней магии и воли безымянного, но уверенного раба хрупкие, где-то в глубине разбитой души лелеемые останки — и становится просто Зератом. Тем, кто даже мёд в уши лил филигранно и насмерть.       — Это было легко, _господин мой_, — отвечает он вежливо-едкой иронией, в ответ на которую крокодил скрежещет зубами. — Вы, отобранные на роль божеств, почти что всесильны, вы уважаемы и бессмертны, вы собой представляете судьбу, о которой многие мечтают с первых дней и до самого конца. Нужно быть дураком, чтобы _не_ хотеть стать одним из вас, — Зерат улыбается тонко. — А Азир, конечно, был наивен, но далеко не во всём дурак.       "Азир был наивен"... Никакой бурей бурь внутри слова эти не отзываются, не болят, не горчат, не дёргают, как в бесконечно далёкие времена, когда они ещё были фразой "И тогда Азир будет мёртв". Зерат не ощущает ни скорби, ни тени вины — только ярость, и злость, и азарт. Зерат пробует эти слова на вкус ещё раз, у себя внутри, и остаётся в полном восторге: там, где раньше теплилась горечь, остались лишь торжество и злорадство.       — Ты врёшь! — рявкает Ренектон задушенно и отчаянно (Зерат поранил ему молнией горло, и оно до сих пор заживает). — Император был лучше этого. Лучше тебя.       — Император был лучше меня, — улыбается с безуминкой то, что осталось от Зерата, не-губами. — Это говорит тебе многое, если вспомнить о том, как ты меня называешь? Может, он и был лучше меня — но этого не хватило, чтобы закончить войны, и человеческие, и те, где бессмертные, как Насус не раз говорил, ломались. Этого не хватило, чтобы рабы его стали свободны… но этого хватило, чтобы не просто свободные — боги стали его рабами.       Крокодил собирает все силы, напрягает все целые мышцы — и оказывается рядом с Зератом в миг, божественно краткий. Крокодил скалит грязно-жёлтые зубы и прижимает то, что было когда-то шеей Зерата, к толстой стене награждённой убийственными когтями лапой… Только Зерат теперь — энергия, и, чтобы заставить его замолчать, понадобится что-то сильнее. Особенно теперь, когда он вспомнил, что всё ещё Зерат — и вспомнил, как умеет, если хочет, ранить словами.       — Боги не знают ни смерти, ни сна, ни усталости, так говорил твой брат? — и Ренектон рычит, вспоминая о брате (а Зерат улыбается: это хорошо, это значит, что всё идёт как по маслу). — Вы не были слугами Императора — вы были его рабами. Слуги — это, если обращаться к шуримскому законодательству, те, кто может уйти от хозяина по своей воле, те, кто может через суд потребовать предоставлять им отдых, те, кто получает за служение жалованье… Как по-твоему, Ренектон, это то, как жизнь бессмертных текла? Что ты скажешь, бог: были ли вы Императору слугами… или рабами?       — Замолчиии! — он ревёт со всей мочи, он скребётся когтями по камню, который придаёт Зерату форму… не осознавая, что этот камень — всего лишь клетка, и эта попытка убить лишь делает Зерата на один глоток воздуха ближе к свободе. — Ты лжец, и ты тварь, и ты самый большой предатель, которого только Рунтерра знала!       — А ты раб, — Зерат отзывается просто и весело. — Раб хуже меня, потому что я знал своё место — а ты нёс свой ошейник с гордостью, выставляя его напоказ и всё никак не успевая понять, потому что слишком быстро менялись хозяева… Но когда твой хозяин перестал бы требовать сна и пищи и стал бы бессмертным, ты понял бы разницу. Хотя бы потому, что он сидел бы на троне — а ты отправился бы в Икатию.       — Он отправился бы тоже! — тут же шипит Ренектон.       — Нет, — улыбается Зерат, — этого не было в его планах. Он даже в пользу сына отрекаться не собирался в ближайшие лет десять, чтобы дать ему подрасти. А потом… а потом он нашёл бы ещё причину, сотни причин и тысячи, и моргнуть не успеешь — во дворце, как в резной золочёной клетке, уже живут поколения людей, которые ни на что не влияют.       — Врёшь, — срывается Ренектон на шёпот, потому что горло совсем не выдерживает.       — Напротив, — говорит Зерат мягко и даже нежно гладит его по морде. — Когда он видит власть — он вцепляется в неё когтями, как сокол в беспечно ползающего в песке змеёныша. Я знаю. Как его названый брат, который до конца рабом и остался.       О его свободе не знает никто из живущих, только мертвецы — так почему не наврать. Зерат смотрит в его глаза, глаза до смерти верной твари, не верящей ни единому слову — и то, чем он стал, говорит: в прошлой жизни ты был такой же. Ослеплённой преданностью и любовью, задобренной расположением и лаской напополам, ты порой забывал, что ты раб.       Он хотел не замечать, что он раб.       И почти никто не задумывался о том, что все они — рабы Императора. То, что стало Зератом, пришло к этому выводу четыре столетия назад… Того, кто Зератом был, этот вывод убил бы — но, к счастью, он умер уже давно. Только иногда воскресает при мысли об улыбке Азира… Но это легко исправить.       Зерат убирает ослабевшую лапу крокодила со своего горла и бережно почти что отодвигает его от себя.       — Я прикончу тебя. — Ренектон даже не шипит — Ренектон передаёт это сообщение силой своего взгляда, полного желания убивать.       — Приятно иметь с вами дело! — откровенно смеётся Зерат в ответ на это.       (скоро Ренектон будет его, Зерат знает)