Обещание равенства

      (Обоняние)       Слуги шепчутся: Азир после покушения изменился тем лишь, что посещает Ренектона. Улыбается так же. Ласков так же. Даже, кажется, сильнее сандалом благоухает.       Зерат не слуга. Он знает.       Вода и пища для Азира пахнут металлом; непослушные локоны на лбу похожи на тяжёлые капли; пахнет он, потому что пытается смыть с себя кровь. И его приходится останавливать, чтобы кожа не стесалась.       Есть и то, о чём не догадается даже Насус. Уже месяц раб… не так.       Азир не может уснуть, не затаскивая Зерата на ложе и не утыкаясь носом в шею, висок, грудь… куда-нибудь.       — Ты пахнешь безопасностью, — признаётся Азир виновато.       Зерату этого хватит.       (Вкус)       Азиру нравились гранаты. Такие кровавые фрукты, привезённые с рубежей континента и едва-едва прижившиеся в шуримских садах.       О любви своей Азир не вспоминает больше. Даже мелко, едва уловимо вздрагивает, если слуги эти гранаты поминают подобострастно.       А Бессмертный Ренектон втолковывает Императору: наследнику нужно есть больше мяса. Без него тренировки не укрепят тело как следует, да и юный мужчина растёт — так Азир объясняет Зерату, пытаясь спихнуть часть порции.       Ведь рабам не полагается мяса, а Азир… лучше в нём останется половина, чем ничего не останется.       Зерат, что бы кто ни думал, умеет быть благодарным — потому ворует для господина персики и финики из дворцового сада.       (Осязание)       Зерат за непрошенные касания убивает. Кое-кто недавно помог ему постичь это знание — и теперь что слуги, что хозяева, что рабы его сторонятся. Хоть учитель и поведал до       случайности, что "от хорошенькой рабыни его отличает только комплект причиндалов".       Зерат знает точно: будь он вправе тратить на себя драгоценные масла — пропах бы цветами полностью, насквозь, от волос и до самых пальцев на ногах. И всё равно бы чувствовал себя грязным.       Зерат не стремился к прикосновениям. И, похоже, не захочет их больше. Ничьих. Никогда.       Но в моменты, когда Азир накидывается на него с объятиями… в такие моменты, Зерат верит, всё будет в порядке.       (Слух)       — Зерат, — слышит раб. И все силы собирает, чтобы не оборачиваться, а… так. Зацепить зовущего краем глаза.       — Зерат, — снова повторяет Азир одними губами. И улыбается как дурак.       Он играет в опасные игры. Оба они играют: Зерат знает, что попытки дать имя, личность рабу порой караются смертью. Пусть и не уверен, распространяются ли законы на наследника Императора.       Сам Азир о таком, конечно, не думает. Что тут говорить: Азир не умеет видеть опасности и не знает, что его выживание сейчас обеспечить не легче, чем сохранить посреди пустыни целым осколочек таргонского льда.       Зерат никогда не рискует зря — но улыбается в ответ. Одними глазами.       (Зрение)       В мире множество вещей, которые бы лучше не видеть детям. Или подросткам. Даже взрослым, желудок которых не сделан из камня.       Зерат медленно-медленно ведёт по руке тонким-тонким лезвием… Наконец кивает: крови достаточно.       Алтарь выглядит… отвратительно. Зерат с детства привык к самым разным запахам — но вид и крики вскрытой, но ещё живой самки с… Зерат жмурится.       Уши он уже не зажимает: это внесёт хаос в течение крови, а ему нужно сосредоточиться, нужно чтобы ритуал получился…       Он заканчивает через несколько часов — едва живой, но счастливый. Улыбается бескровными губами: новый наследник, которого так ждёт Император, уже не-родился. От старого не смогут избавиться.       От того, чтоб сдохнуть прямо на алтаре, его останавливает только знание: Азир будет ждать его.