Обещание равенства

      Зерат – вещь, пусть по нему и не скажешь.       Он не носит ошейника и не найти у него клейма, и его одеяния – одеяния мага, советника, мудреца, но ни на мгновение не раба. Зерат научился не прятать глаз, научился не опускать головы, все чужие защиты ломать одним взглядом, будто проникающим в мысли, научился говорить даже когда не спрашивает кто-то, кто не Азир, научился читать людей, манипулировать, угрожать. Зерата боятся в Империи. Меньше чем Азира, конечно, и чем его наследника, и законной его королевы, и Ренектона и Насуса, которые, считай, продолжение его указов… Не все, конечно. Очень многие понимают, что слишком незначительны для того, чтобы на них упали солнечные лучи, великолепные и безжалостные; но в то же время понимают, как легко перейти дорогу отбрасываемым солнцем теням.       Шурима Зерата боится – как неумелый заклинатель змей боится встречи со змеёй без отвлекающей дудки на поясе, как воя стаи шакалов боится находящийся в городе, но не успевающий с договорённостями караванщик… Боится – и высмеивает, ненавидит, презирает, разорвала бы, будь Зерат хоть немного слабее. Ведь Зерат он для одного Азира – и обнаглевшая безымянная вещь для всей остальной Империи.       Он мог бы с этим жить. Бояться и не думать, не решать за себя, не поднимать глаза, молчать и быть всего лишь частью обстановки по-любому было хуже стократ. Он мог бы стиснуть зубы и впиваться в ладони ногтями, он мог бы груз свой нести и ни на кого не смотреть… если б знал, для чего и зачем. Если бы знал: однажды это закончится. Не для него, может быть, но для его нерождённых детей или их детей. Если бы знал: Шурима поменяется однажды и станет чище, свободней и ярче.       Сейчас он знает только то что остался вещью – да то, что дети у него, покуда этот Император жив, не родятся; негоже множить предметы, которые думают, что свободны. Или, вернее, быть свободны хотят.       Азир… когда-то Зерат просыпался и засыпал с этим именем на устах. Когда-то он, читая, притирался ненавязчиво к чужому боку – и думал, что это правильно. Что никого нет лучше чем Азир в этом мире. Когда-то он готов был во имя его жизни убить… Он убивает за Азира до сих пор – предателей, безбожников, заговорщиков, – но нынче это просто обязанность. Тогда он сердце б вырвал из груди и отдал псам, чтобы сожрали, но Азира не трогали. Ведь так поступают братья.       А нынче он уже узнал, какая у бесценного цена.       Никакая.       Зерат себе не врёт: Азир ваятель того, что он есть. Ведь Зерат так и остался б вещью без имени, не стань он Зератом. Остался бы инструментом, не научи его Азир мечтать – и чувствовать, разрешать себе, понимать, как сердце заходится нежностью. Он до сих пор глядит на повелителя иногда – и понимает, что готов умереть.       Не понимает, правда, от благодарности или ненависти.       Не понимает, правда, хочет впиться ему в глотку зубами – или устроиться под боком, за спиной, у ног, хоть где-нибудь, – и скулить как любящая собака. Льстецы довольно часто говорят Азиру, что он больше похож на смертного-бога – для Зерата он почти что творец без единого слова лести.       Да только вот Азир творец жестокий, непоследовательный, безалаберный. Хозяин, вырастивший верного пса из преданного щенка – но так и не додумавшийся ослабить ошейник взрослому зверю. Мальчишка, трудившийся над песчаным замком, чтоб изуродовать его своими собственными руками.       ...возможно, Зерат смог бы с этим жить и не думать. Не приходись ему покидать дворца, где уж не держат почти рабов, только слуг, где то, насколько его любят и ценят, знает каждая кошка. Будь он… к примеру, наложницей. Дари Азир ему нечасто, но всецело солнечную любовь, лелей его и восхищайся его красотой и умом.       Но Зерат не для этого создан. Ведь он – едва заметная подвижная тень, змея, скользящая вместе с солнцем и по велению солнца по водно-небесной глади. Он видел всю Шуриму, исключая если только свежайшие из завоеваний, поэтому он знает: пусть его не понимают, ненавидят, убили бы, сгрудившись в обезумевшую стаю, на первом перекрёстке, узнай вдруг, что он… ему до безумия повезло. Ведь он не вещь – он что-то гораздо больше. Он знает своё имя. Он может временами мечтать и действовать, не оглядываясь. Он научился, – его научили, – не опускать глаза и говорить когда никто и не просит.       Азир хороший хозяин.       Плохих хозяев гораздо больше.       И Зерат, сам вещь, ходит по рынкам, по площадям, по дворцам — и видит вещи другие. Тупые, безымянные, бессловесные, низведённые до скота… и даже ниже скота; любимым лошадям хотя бы дают клички, правильные корма и даже разрешают порой не слишком опасно лягаться.       Возможно, Зерат мог бы отвернуться, если бы с рождения с Азиром рос — но он-то знает: ему повезло; то что он Зерат — вина того, что выше богов, и никак иначе. И Зерат смотрит на то, чем, в самом деле, должен был стать — и в нём закипает ярость.       Азир обворовал его… но с этим Зерат, наверное, мог бы жить, и это почти не страшно. Азир обворовал их всех — он обещал, что при нём в Шуриме наступит равенство. ***       …Азир не знает, что его соратника и друга выворачивает наизнанку и что его Империя в смертельной опасности, с которой можно справиться всего лишь правильной честной фразой.       Азир не скажет её. По крайней мере не когда всё ещё можно исправить.