sweet and sour disaster

Слегка отросшие волосы лезут на глаза, и Джисон постоянно зачесывает их назад рукой, открывая обзор на густые брови и яркие любопытные глаза, которые он очаровательно жмурит, когда смеется. Его широкая улыбка с зубами напоминает сердце, или может быть, так только кажется Минхо из-за бутылки выпитого слабоалкогольного сидра — недостаточно, чтобы потерять контроль над собой, но в самый раз, чтобы почувствовать приятное головокружение. Джисон за рулем, поэтому хлебает чай из термоса, закусывает какими-то жуткими крекерами с заправки и хихикает над тем, как у Минхо порой заплетается язык. Минхо не пьет алкоголь уже много лет, потому что Мёнсо не переносит пьяных людей и сам пьет лишь тогда, когда нельзя отказаться по долгу службы или перед старшими. С Мичигана, на берегу которого они сидят, дует сильный ветер, но Джисон предусмотрительно взял парочку пледов и вытащил их из багажника с видом фокусника, едва они подъехали на место. Место — поляна, которая раскидывается на несколько километров, и лишь торчащие издали макушки небоскребов напоминают о Чикаго. Вдоль озера пролегает широкий каменный выступ, на котором расположились Минхо и Джисон, предварительно расстелив один из пледов. Второй Хан отдал Минхо, уверяя, что он совсем не замерз. Минхо до последнего не знал, куда Джисон его везет, шутил про то, что тот наконец решил его выкрасть и показать свою маньячную сущность, а Джисон в ответ только смеялся и прерывал Минхо, чтобы рассказать что-нибудь интересное про здание или местность, которую они проезжали. Минхо удивлялся, как Джисон все это помнил. Он сам, почти всю жизнь проживший в Сеуле и едва когда-либо его покидавший, не знает и половины того, что знает о Чикаго Хан. — Здесь так хорошо. Спокойно. Умиротрови… Умиторови… Черт, — Минхо прикрывает ладонью половину лица, пытаясь спрятать смущение. У него так всегда было: по внешнему виду никогда не скажешь, что выпил, но стоит только открыть рот и попытаться что-то сказать, как тут же опьянение, даже легкое, как сейчас, становится очевидным. — Умиротворенно, да? — Джисон посмеивается, но не осуждает. Минхо кивает, оставляя попытки сказать что-либо еще. Но Хан и сам справляется с поддержанием разговора — у него всегда получается заполнить тишину. — Одно время у меня постоянно случались панические атаки, если я находился в гуще людей. Это продлилось где-то полгода, потом мне это надоело, я все-таки добрался до врача, долго занимался с терапевтом, и стало полегче. Теперь они тоже случаются, но гораздо реже, потому что я периодически пью таблетки и делаю все эти идиотские дыхательные практики. А в те полгода я исследовал, кажется, все безлюдные места в Чикаго и пригороде, которые только мог. Сюда я ездил чаще всего. — И у тебя это место не вызывает плохих ассоциаций? — Нет. Скорее наоборот — я многое прошел. А теперь сижу здесь с человеком, которого едва знаю, и даже не хочу убежать. Джисон из прошлого был бы в ужасе. Минхо очень хочет сказать Джисону что-нибудь подбадривающее в духе «ты молодец» или «ты такой сильный, раз смог это преодолеть». Но у Минхо всегда были проблемы с вербальным выражением чувств. Он скорее достанет луну с неба, проплывет тысячу верст и смотается на другой конец города в два часа ночи, чтобы привезти приболевшему человеку лекарства, чем сможет выдавить из себя хотя бы пару теплых слов в его адрес. В конце концов, кому надо — и так все поймет. — Про толпу я понимаю. Это даже меня раздражает. А почему один на один страшно? — Ну, обычно это только новых людей касается. С хорошо знакомыми меня не заткнешь. А если я кого-то в первый раз встречаю, то мне хочется произвести на них хорошее впечатление. Знаешь ведь, как говорят: «You never get a second chance to make a first impression». И моему глупому мозгу кажется, что лучшая стратегия, чтобы не облажаться и не ляпнуть какую-нибудь ерунду — это заткнуться и не отсвечивать. Я понимаю, что это глупо. Люди слишком сосредоточены на себе, чтобы зацикливаться на других, но ничего не могу с собой поделать. Это все так утомительно, что в какой-то момент я просто перестал знакомиться с новыми людьми. — А как же обезьянка? — В этом случае даже аргумент с обезьянкой не помогает. Одно дело выталкивать себя в кафе, чтобы сказать свой заказ официанту и совсем не одичать. А другое дело — заставить себя с кем-то знакомиться, думать о том, какое впечатление я создаю, фильтровать свою речь: должен ли я рассказывать то и это, а что если, а вдруг не. — Хочешь, дам совет? — Угу. — Если в следующий раз захочешь завести с кем-нибудь разговор, попробуй не упоминать мертвых морских свинок. — Ты ужасен, Минхо, — Джисон смеется и тычет пальцем в плечо хихикающего Минхо. После вчерашнего Джисон ведет себя практически так же, как обычно. Разве что двусмысленных фраз на грани флирта поубавилось, как и случайных касаний и взглядов украдкой. Может быть, Минхо по этому слегка скучает. Но в остальном — все осталось неизменным: его громкий смех, попытки обучать Минхо фразам на английском, дурацкие шутки и глаза — ярче всех самых освещенных чикагских высоток. Если Джисон хотя бы на какое-то время останется в его жизни, Минхо согласен и на это. Постепенно начинает светать. Обычно это почти всегда означало, что скоро им придется попрощаться, но может быть, не сегодня — они все еще за городом, до которого ехать минут сорок, и Джисон не выглядит так, словно куда-то торопится. Алкоголь уже тоже почти выветрился: Минхо снова может выговаривать длинные слова и не бояться себя опозорить. — Так странно, я почти ничего о тебе не знаю. Сколько тебе лет, где ты жил раньше, чем ты занимаешься, что ты любишь?... Sorry, too many questions, — Джисон прикусывает щеку, как будто сам себя мысленно отчитывая за любопытство. Он сидит на почтительном расстоянии, чтобы не касаться Минхо, прижав коленки к груди. Они почти одного роста, но в такой позе он кажется каким-то совсем маленьким и уязвимым. — Мне двадцать восемь. А тебе? — Двадцать шесть. Мне следует называть тебя хёном? — в голосе Джисона слышится веселье. Минхо тоже усмехается. Если бы они встретились в Корее, возможно, Минхо слышал бы это обращение от него чаще, чем свое имя. Здесь, в стране, где возраст не играет никакой роли, Минхо не видит в этом смысла. — Нет, не нужно. Ты, наверное, и сам от этого отвык. — Если честно, да. Сначала это пугало и казалось диким: здесь все друг к другу на «ты». А потом привыкаешь и это кажется таким… не знаю, освобождающим, что ли. У меня есть знакомые, чей возраст я даже не знаю. Мне очень нравится это в американцах… Прости, я слишком много болтаю. Джисон постоянно извиняется, и Минхо чувствует, что за этим тоже скрывается какая-то история. Может быть, не очень значительная: кто-то когда-то ляпнул ему что-нибудь вроде «у тебя рот никогда не затыкается», но Джисону хватило бы и этого, чтобы заработать новый комплекс и ощущение, что он постоянно всех раздражает своей болтовней. Минхо очень хочется спросить об этом, но он и так вечно задает Хану вопросы, почти ничего не рассказывая о себе. Вместо этого Минхо говорит: — Мне нравится твой голос, — быстро глянув на Джисона, он осознает, что сболтнул лишнего: кончики ушей Джисона слегка краснеют, и сам он как будто еще сильнее вжимается в колени. — Я имею в виду… Ты интересно рассказываешь. «Я бы мог слушать тебя бесконечно. Пожалуйста, говори и никогда не останавливайся. Жаль, я не могу записать твой голос на диктофон». — Спасибо, — Джисон смущенно трет шею рукой и поджимает губы, сдерживая улыбку. — Но может и ты что-нибудь расскажешь о себе? — Я… Мне нечего рассказывать. Я ничем не занимаюсь. Я ни с кем не вижусь. Я ни о чем не мечтаю, ничем не увлекаюсь и никуда не хожу. Может, поэтому мне так сложно заводить друзей. Это ведь всегда какая-то двусторонняя связь: они начинают мне что-нибудь рассказывать, ожидая от меня того же, а мне… Я чувствую себя таким пустым, — Минхо берет лежащий рядом камень и запускает в воду; волна тут же его поглощает. Минхо смотрит на Джисона и видит в нем целую Вселенную. Он почему-то уверен: в нем таятся мириады загадок, и жизни не хватит, чтобы все разгадать. Чем больше говорит Джисон, тем больше возникает вопросов, тем сильнее хочется узнать его ближе. Минхо уже не раз вопрошал: что Хан забыл рядом с ним? Почему решил ворваться в его жизнь, разукрасить ее своими историями, провести за руку по уголкам еще недавно ненавистного Чикаго и заполнить дыру в его сердце, которую, казалось, заполнить невозможно? — Ты к себе очень несправедлив, — тихо отзывается Джисон. Его голос едва не теряется в плеске разбушевавшейся на ветру воды. Но Минхо слышит и горько усмехается. — Я серьезно. Ты просто настолько к себе привык, что тебе, наверное, все свое существо кажется дурацким и недостойным хоть сколько-нибудь внимания. Я знаю это чувство. Но оно обманчивое. Даже если сейчас твоя жизнь не слишком насыщенная, это не делает тебя пустым. — Ты просто очень добрый, Хани, — ласковая форма имени произносится как-то сама собой, и оба делают вид, что в этом нет ничего необычного. Разве что уголок губ Хана дергается вверх на какую-то долю мгновения. — Я заметил у тебя на заставке телефона фото с котиком. Это твой? — Джисон предпринимает еще одну смелую попытку разузнать о Минхо хоть что-нибудь. В этот раз Минхо почему-то не хочет увиливать и отшучиваться. — Да, — Минхо делает небольшую паузу — даже спустя столько лет ему все еще тяжело говорить об этом. — Это Суни. Я подобрал его на улице, когда мне было десять лет. Он был совсем крошечный и жалкий, и я просто не смог пройти мимо. Родители разрешили его оставить. Он оказался очень ласковым. Часто приходил спать рядом со мной. Чувствовал, когда мне грустно, и сворачивался у меня на коленях. Самый лучший кот на свете. А потом я ушел из дома и не смог забрать с собой. Винил себя долгое время. Суни, наверное, уже давно умер, но мне никто об этом не сказал, потому что мы с родителями больше не общаемся. — Это… Я даже не знаю, что сказать. Мне так жаль, Минхо. Ты заслуживаешь знать хотя бы это. Минхо грустно улыбается, чувствуя, как от таких простых слов становится немного теплее. Он не из тех людей, которым важно чужое одобрение, но то, как Джисон искренне сопереживает, приносит какое-то новое, неизвестное ранее успокоение. — А у тебя когда-нибудь был питомец? — Была собака в детстве, но умерла еще до нашего переезда. Я тогда очень грустил. Кто-то может сказать, что это просто животное, но когда оно много лет живет с тобой, то воспринимается уже буквально как член семьи. — Да, я ненавижу, когда кто-то осуждает людей, которые горюют из-за смерти питомца. — Говнюки. — Сволочи. Минхо удовлетворенно хмыкает. — А если не секрет, почему ты больше не общаешься с родителями? — Это скорее они со мной не общаются. Классическая ситуация: не смогли смириться с тем, что я гей. — Shit sucks, man. — И не говори. А у тебя как с родителями? Ты вроде упоминал их вскользь, но я так и не понял, в каких вы отношениях. Лицо Джисона снова приобретает то тоскующее, скорбное выражение, которое Минхо видел в первый день их знакомства, когда тот говорил, что Чикаго хорошо готовит к одиночеству. Минхо уже почти хочет извиниться за свою бестактность, когда Джисон, набравшись сил, наконец начинает говорить. — Они разбились на машине, когда мне было девятнадцать. Возвращались из отпуска, и какой-то обдолбанный мудак въехал в них на полной скорости. Он тоже погиб, но это, конечно, так себе утешение, — голос Джисона подрагивает, а глаза смотрят куда-то в пустоту, почти не моргая. Минхо представить не может, что творилось у него внутри. Мысль о гибели собственных родителей, какими бы они ни были, приводит его в ужас. Минхо никак с ними не контактирует, но все равно иногда заходит в профиль мамы в мессенджере, проверяет, когда она в последний раз была онлайн, и смотрит на периодически обновляющееся фото профиля. Иногда на фото она вместе с отцом. Значит, с ними все в порядке. — Ох, Хани, мне так жаль… Я не должен был спрашивать. — Ты ни в чем не виноват, все в порядке… Ну, насколько может быть в порядке в этой ситуации. — Хочешь, поговорим о чем-нибудь другом? — Нет, я… Я как-то никогда об этом ни с кем и не говорил, кроме психотерапевта. Но там все ощущалось немного искусственно. — О, я понимаю, о чем ты. Я как-то тоже сходил на пару сеансов, и меня все никак не покидала мысль «она говорит, что я молодец, потому что правда так думает или потому что я плачу ей сто баксов в час»? — Боже, да, — Джисон смеется, и сердце Минхо немного трепещет от этого звука и от факта, что Хан даже в таком разговоре умудряется найти что-то смешное. — Я думал, я один такой сумасшедший. Моя тоже меня постоянно хвалила, понимающе кивала в нужных моментах и вот это все, но потом время заканчивалось, и я оставался один на один со своими переживаниями. — Твои панические атаки начались из-за родителей? — Да. Мне и так наш переезд дался тяжело, но я хотя бы знал, что у меня есть родители, на которых я могу положиться и с которыми всегда можно поделиться своими тревогами. А потом… Как будто почву из-под ног выбили. — У тебя никого нет, кроме родителей? — Есть какая-то дальняя родня в Сеуле. Есть какие-то знакомые. Школьный друг Крис, который буквально спас меня и помог с работой, потому что я в то время все еще понятия не имел, чем заниматься, и проблемы с менталкой по ощущениям только ухудшались. Но у него своя жизнь, он не мог со мной круглосуточно нянчиться. Так что… Такая фигня. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — Минхо, немного помедлив, кладет руку на плечо Джисона и слегка сжимает. Через мгновение теплая рука Джисона ложится поверх его ледяной руки. Руки Минхо почти всегда холодные, а Хан, кажется, излучает тепло каждой клеточкой своего тела. Минхо постоянно ловит себя на желании обнять его, чтобы хотя бы ненадолго почувствовать это тепло. Хан слишком быстро одергивает себя и убирает руку, и Минхо приходится сделать то же самое. — Shit happens, — Джисон бесцветно усмехается. — Человек многое способен пережить. Джисон поднимает руки и тянется куда-то себе за шею, возится какое-то время, и через минуту в его ладони оказывается та самая цепочка, которая привлекла внимание Минхо еще в первую их встречу. Как Минхо и предполагал, это небольшой кулон прямоугольной формы. Джисон аккуратно раскрывает его и показывает Минхо: одна створка пустая, а на другой — миниатюрное фото, с которого смотрят мужчина, женщина и ребенок лет семи, в чьей улыбке Минхо узнает улыбку Джисона. — На маму похож. — Да, нам всегда так говорили, когда мы вдвоем улыбались, потому что у нас зубы одинаковые. Но глаза папины. — Взял от них все самое лучшее. — Скажешь тоже, — Джисон смущается, закрывает кулон и вешает цепочку обратно на шею. — Ты сказал, что друг помог тебе с работой. Я все с первого дня пытаюсь угадать, кем ты работаешь, но так и не понял. — А какие есть варианты? — Репетитор английского или корейского, экскурсовод и драгдилер. На последнем Джисон хохочет. — Мне нравится, какое впечатление я создаю у людей! — Без обид, но одеваешься ты буквально как типичный торчок из каких-нибудь дешевых американских боевичков, — Минхо обводит взглядом сегодняшний аутфит Джисона: все ту же неизменную кепку козырьком назад, широкие спортивные штаны, безразмерное худи и цепочку на шее. — Эй, может быть, я просто рэпер, — Хан скрещивает пальцы в какие-то странные фигуры и пару раз машет руками, словно следуя какому-то биту. — У меня вон даже трагическая предыстория имеется. Правда, в меня никогда не стреляли, но сейчас, кажется, можно и без этого. — А рэпер и наркоман — это разве не одно и то же? — Окей, бумер, — Джисон театрально закатывает глаза, осуждая выпад Минхо. — Я работаю водителем трака. Доставляю грузы по разным городам. Крис дает мне одну из своих машин и берет с меня процент. У него таких водителей еще трое, помимо меня. Он сам мог бы и не работать уже, но ему нравится кататься, поэтому он раз в месяц на несколько дней уезжает, а я присматриваю за квартирой. — Офигенно, — восхищенно произносит Минхо. — Звучит так… романтично. Ты, наверное, уже всю Америку исколесил? — Типа того. Иногда бывает, доставил груз в какой-нибудь город, а там пока нет заказов. Уезжать в другой и бесполезно прокатывать бензин смысла нет. В итоге могу проторчать там дня два-три и немного исследовать новые места. Иногда даже заранее смотрю, где проходят какие-нибудь интересные концерты или выставки и специально выбираю локацию доставки. Короче, очень много свободы, мне это нравится. — И с людьми общаться почти не надо. Красота. — Да, это буквально один из самых больших плюсов. Большинство трак-драйверов — мигранты, которые из-за недостатка языка не могут найти нормальную работу, но есть и такие уникумы типа меня. — Когда я был маленьким, всегда говорил, что хочу стать водителем, когда вырасту, — улыбается Минхо. — А сейчас у меня даже прав нет. — А хотелось бы? — Я… не знаю. Как-то даже не думал об этом, если честно. Я почти не выхожу из дома. Но ты так интересно рассказываешь, что хочется плюнуть на все и тоже начать кататься по стране. — Это не для всех подходит. Иногда приходится ехать без остановки по двенадцать-пятнадцать часов подряд и спать по три-четыре часа в сутки, чтобы успеть доставить груз в срок. Движения мало. Питаешься чем попало. Но все равно, ты правильно сказал, есть в этом какая-то романтика. Мне когда лет пятнадцать было, я зачитывался Керуаком, особенно «В дороге». И наверное, поэтому мне все это еще не надоело. — Тебе бы блог завести. Рассказывал бы про Америку, про свои путешествия. У тебя это здорово выходит. — Ерунда, — Джисон смущенно отмахивается. — Мне и одного слушателя за глаза хватает. — Тогда буду гордиться тем, что этот эксклюзивный контент достанется только мне. Джисон хочет что-то ответить, но поймав веселый взгляд Минхо, как будто упускает мысль и слегка теряется. Минхо продолжает следить за его бегающими глазами, немного нахмуренными от волнения бровями и чуть надутыми губами — он настолько милый, что хочется протянуть ладонь и дотронуться до его лица, чтобы стереть это волнение или — наоборот — смутить его еще больше. Джисон не может долго держать зрительный контакт — это Минхо заметил еще при первой их встрече — и робеет, если смотреть на него слишком долго. Минхо это нравится. — Я уеду через пару дней, — наконец произносит Джисон, почему-то виновато поглядывая на Минхо. — Крис вернется из рейса, и мне пора бы тоже в дорогу. Скоро за страховку опять платить и всякое такое… — Да, проклятый капитализм, — Минхо нервно усмехается. Внутри все как будто разом падает от осознания, что у них осталось совсем мало времени. Хотя изначально было понятно, что рано или поздно эти встречи должны закончиться: вернется Мёнсо, и Минхо уже не сможет каждую ночь убегать из дома и возвращаться под утро со счастливой улыбкой на лице — это вызвало бы подозрения. Но сейчас, когда Джисон говорит это вслух, их расставание из какой-то далекой перспективы превращается в слишком близкую реальность. Скоро Джисон уедет, скоро Мёнсо приедет, скоро Минхо придется жить дальше без возможности поговорить с человеком, который за четыре дня стал ему роднее, чем парень, с которым он живет восемь лет. Минхо старается не анализировать, не загонять себя в любимую петлю «а что дальше» и ловить момент, но дурацкое сердце все равно не получается обмануть. То самое сердце, которое даже в начале отношений с Мёнсо билось лишь немного быстрее от ощущения единства с кем-то, а теперь постоянно трепещет от одного лишь воспоминания об улыбке Джисона. Минхо чувствует себя последней сволочью, и он бы отдал все на свете, чтобы испытывать к Мёнсо хотя бы отголосок тех чувств, что вызывает у него Джисон — своими придурошными нарядами, громким смехом, английскими, не всегда понятными фразами, внезапными откровениями и этим невыносимым теплом во всем своем существовании. Минхо смотрит на Джисона и, кажется, настолько красноречиво, что даже не нужно вслух проговаривать все то, что он думает о Хане: это и так читается в его взгляде. — Мы могли бы… — начинает Хан, но как будто сам осознает, что несет ерунду, прерывает себя на полуслове, чтобы сказать только: — Давай не будем о грустном, как тебе такой вариант? Минхо чувствует, что он хотел сказать что-то совсем другое. Минхо почти хочется спросить, что именно они бы могли. В это мгновение он бы согласился на что угодно, лишь бы его не терять, потому что кажется, что если потеряет его, то потеряет и остатки самого себя тоже. — Да, — вместо этого произносит Ли. — Мы сегодня и так очень много говорили о грустном. — Ты хороший слушатель, Минхо. Спасибо, что позволил мне выговориться. — Это взаимно, — Минхо улыбается и позволяет себе на мгновение положить ладонь на колено Джисона и слегка сжать его. Прикосновение длится не дольше нескольких секунд, и Минхо почти сразу убирает руку, замечая тоскливый взгляд Хана, которым он сопровождает это движение. Минхо так же, как и он, жаждет хоть какого-то физического контакта, поэтому поджимает одну ногу под себя и придвигается немного ближе, чтобы коленом задевать бедро Джисона. В ответ Джисон тоже двигается чуть ближе. Его кожа горит в том месте, где они соприкасаются — даже через слои их одежды. Невыносимо. Может быть, было бы гораздо проще, если бы Хан не проявлял никакого ответного интереса, но Минхо видит в его глазах отражение своего желания; чувствует это в робких случайных прикосновениях, слышит в его словах, даже несмотря на то, что Хан очень старается их фильтровать и не допускать никакой двусмысленности. Минхо не хочется думать, что все это может исчезнуть бесследно. Минхо необходимо запомнить хотя бы этот момент, запечатлеть его в памяти — так, чтобы он точно никогда не исчез и напоминал о том, что он когда-то умел чувствовать что-то кроме пустоты и равнодушия. — Можно я… — Минхо сжимает в кармане телефон, поочередно нажимая на клавишу переключения звука — громче-тише-громче-тише, пытаясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь. Наверное, это разбушевавшийся промозглый ветер. Кажется, синоптики опять обещали сильную грозу. — Можно сделать фото? — Меня? — Джисон вопросительно дергает бровью. — Ну, да. Ты не обязан, если не хочешь, я просто… — Ты тараторишь, — Хан усмехается. Минхо всегда так делает, когда ему неловко. — Давай лучше вместе? Я по-дурацки получаюсь на одиночных фото. — Эм… ладно. Джисон придвигается ближе, так что их плечи теперь тоже соприкасаются, и слегка опускает голову в сторону Минхо. Ли включает фронтальную камеру и вытягивает руку вперед — на экране виднеются их смущенные лица, совсем рядом. Джисон хмурится, критично осматривает себя и решительно снимает кепку, взлохматив придавленные головным убором волосы. Несколько прядей из-за сильного ветра тут же облепляют его лоб и щеки — Минхо с трудом подавляет желание дотронуться до них пальцами и зачесать за уши. — Земля вызывает Минхо, прием, — Джисон машет ладонью перед зависшим Минхо. Ли быстро моргает, пытаясь избавиться от наваждения. — Я просто задумался. Давай, смотри в камеру и будь милашкой. — Я всегда милашка, — на этих словах Джисон улыбается, и Минхо нечем крыть. Он делает несколько практически идентичных кадров (позже, листая пленку, он замечает, что на одном из фото смотрит на Джисона каким-то абсолютно незнакомым для себя взглядом, какого не видел даже на сотнях совместных фото с Мёнсо), и Джисон, зараженный его примером, тоже щелкает их пару раз на свой старенький айфон с треснувшим экраном. Минхо становится тепло от осознания, что, несмотря ни на что, у Джисона тоже останется маленький кусочек воспоминаний об этой ночи. Память — штука ненадежная, она быстро стирает детали, оставляя лишь едва ощутимое послевкусие события, расплывчатые силуэты и отзвуки чужих голосов. Минхо очень хочет помнить Джисона. После этого Джисон больше не отодвигается и, набравшись какой-то неописуемой смелости, кладет голову на плечо Минхо. Немного поколебавшись, Минхо тоже склоняется в его сторону. Щеку щекочут его мягкие, слегка волнистые от соленого ветра волосы. Они больше не произносят ни слова и сидят так еще черт знает сколько времени. Хорошо, что Джисон сидит справа и не чувствует, как гулко стучит его сердце. Только дома Минхо задумывается о том, что фото было не самой удачной идеей. Мёнсо часто берет телефон Минхо без спроса: посмотреть время, погуглить что-нибудь, когда своего телефона нет поблизости, и самое любимое — полистать фото в галерее. Минхо ненавидит, когда его вещи кто-то трогает — это шло еще из детства, когда они с родителями долгое время ютились в маленькой однокомнатной квартире и нельзя было вдохнуть без их постоянного надзора. Минхо пытался разговаривать с Мёнсо, объяснять, что ему нечего скрывать, но ему нужно личное пространство — совершенно бесполезно. На какой-то короткий период времени Мёнсо переставал, но спустя буквально несколько дней Минхо снова замечал Мёнсо со своим телефоном в руках. Это доводило до бешенства. Всякий раз, когда Минхо пытался менять пароль, Мёнсо смотрел на него этим грустным взглядом, говорил тихо что-нибудь вроде «мне просто интересно, чем ты живешь, можешь и мой телефон брать тоже». Минхо так и не осмелился хоть раз послать его к дьяволу вместе со своим телефоном, который ему сто лет не сдался. В конце концов Минхо это надоело: он убрал пароль и перестал делать фото в надежде, что Мёнсо наскучит каждый раз смотреть на его пустую пленку, но этого никогда не происходило. У Мёнсо другие представления о личном пространстве, и это не должно так сильно раздражать Минхо. Но все равно раздражает. Он злится на себя: за то, что не может принять Мёнсо, за то, что цепляется к нему по мелочам, за то, что присутствие Мёнсо — всюду и всегда — с каждым годом душит его все больше. С фотографиями нужно что-то делать. Минхо не хочет их удалять, но и оставлять на виду — не вариант. Мёнсо не должен их увидеть. Распечатать и спрятать — неплохая идея, но дома принтера нет, а идти в какой-нибудь центр фотопечати поблизости почему-то страшно. Мало ли, где могут обитать знакомые Мёнсо. Порой создается впечатление, что за два года он успел перезнакомиться с половиной Чикаго. В конце концов Минхо решает поехать в соседний район и распечатать фото там — риск все еще остается, но уже не такой большой. Минхо поверить не может, что собирается тащиться черт знает куда, лишь бы распечатать дурацкие фото с человеком, которого знает несколько дней. В этом нет никакого смысла. Как и в их знакомстве, общении и встречах, которые скоро закончатся. Но и в его жизни уже тоже давно нет смысла: Минхо живет, потому что надо жить. Встает по утрам, чистит зубы, пьет чай, прибирается дома, разговаривает с Мёнсо, тут же забывая, о чем говорил. Минхо не знает другой жизни и не верит, что что-то может измениться. Что он сам может измениться. Истории, в которых люди находят себя и начинают жить с чистого листа после тридцати, сорока и так до бесконечности вызывают лишь горькую усмешку — они лишь исключения, подтверждающие правило. Минхо смирился с тем, что он второстепенный герой в своей жизни: блеклый, без каких-либо целей и стремлений и с сомнительной мотивацией дожить эту жизнь. Минхо живет так, словно эта жизнь черновик, и у него будет еще одна попытка — но уже настоящая. Снова утренний дежурный звонок Мёнсо — его голос звучит подавленно, и Минхо почти хочет спросить, что случилось, но парень избавляет его от нарочитой вежливости и сухо объясняет, что возникли проблемы, которые он надеется скоро решить. Снова беспокойный двухчасовой сон, сидя на кресле с очередной занудной книгой. Снова ожидание лифта несколько минут, чтобы спуститься, дойти до ближайшего 7-eleven, купить быстрозавариваемой лапши, потому что нет сил готовить что-то для себя одного. Снова эта тревога, скручивающая узлом все внутренности, от одной только мысли, что придется говорить с кем-то по-английски. Минхо сочувствует Джисону: тот живет с этой тревогой постоянно. У Минхо такой проблемы никогда раньше не было. Он не боялся людей, скорее тяготился их обществом. После нескольких неудачных попыток завести друзей в средней школе Минхо поставил на этой идее крест и нарек большинство людей раздражающими тупицами. Это презрение улетучилось вместе с подростковым максимализмом, но умение заводить друзей или хотя бы просто приятелей — не появляется из воздуха. А Минхо так и не успел научиться, как это делать. Если кто-то проявлял к нему искренний интерес, это пугало и вызывало растерянность — как перед всякими неизвестными вещами. Благо, такое случалось редко: мало кто рисковал даже подойти к Минхо, который окружал себя защитным панцирем в виде непроницаемого холодного взгляда, вечно сжатых, словно от раздражения, губ и односложных ответов. Коммуникация в целом никогда не пугала Минхо: зайти в магазин или парикмахерскую, поздороваться с соседями, обслужить поток клиентов в кофейне — да, удовольствия мало и утомительно, но не критично. Минхо не нужно было репетировать в голове реплики, мысленно проигрывать будущий диалог, настраивать себя на беседу — все это получалось естественно. В Америке, без знания чужого языка, Минхо снова почувствовал себя маленьким беззащитным ребенком. Самые элементарные действия, вроде похода в супермаркет, одномоментно превратились в пытку. Каждый раз, выходя из дома, Минхо чувствует, как сердце начинает лихорадочно стучать, как сдавливает легкие и скручивает живот. Все точно как описал Джисон: каждая коммуникация по ощущениям как выступление перед многотысячной публикой. Минхо знает, что это пройдет, стоит ему только вернуться домой, в родную языковую среду. Джисону с этим приходится жить постоянно, и вряд ли этот страх можно вылечить раз и навсегда. Минхо бы уже давно на его месте вздернулся, а Хан читает книжки про свое расстройство, пьет таблетки и постоянно толкает себя в стрессовые ситуации. На деревянной двери аккуратными золотыми буквами напечатано «Print & Photo», и даже скудных знаний английского хватает, чтобы понять — Минхо пришел в нужное место. Руки дрожат. Минхо стоит у двери и серьезно подумывает развернуться и уйти, но в голове снова возникает этот дурацкий образ с обезьянкой, которую он кормит своими страхами каждый раз, когда выбирает чего-то не делать. Это глупо, но помогает взять себя в руки — Минхо наконец тянет дверь на себя и осторожно входит внутрь. В крошечном помещении сидит чернокожая женщина средних лет и скучающе водит пальцем по смартфону, не задерживая внимания на чем-либо дольше, чем на пару секунд. — Hello, — Минхо неловко машет рукой, привлекая внимание. — Oh, sorry, kiddo, I zoned out. How can I help ya? Ну вот и началось. Из всего сказанного Минхо понимает только «sorry» и вопрос, но это лучше, чем совсем ничего. Главное — уловить общий смысл, как советовал Джисон. — I… Photos in my phone. Need print. Okay? — Sure thing, honey. Just email 'em to this address, will ya? — Женщина указывает на электронный адрес, написанный на листке бумаги и приклеенный скотчем к краю стола. Если бы она этого не сделала, Минхо вряд ли бы понял, что ему только что сказали, из-за того, как быстро она говорит и глотает половину слов. — Yes. Okay. One second. Через пару минут три фотографии на руках Минхо — почти одинаковые, но он так и не смог выбрать лучшую. Минхо зависает на несколько секунд, разглядывая Джисона — его мягкую улыбку, теплый взгляд и растрепанные, обласканные ветром и водой волосы. Минхо проводит по ним указательным пальцем, словно пытаясь снова почувствовать, какие они на ощупь. Прошло всего несколько часов с момента, как он сделал эти фото, и скоро он вновь увидится с Джисоном, но они уже сейчас вызывают тоску по чему-то, что Минхо никогда не будет принадлежать. Сможет ли он смотреть на эти фото через неделю, месяц, год, когда Джисона больше не будет в его жизни? Странно думать об этом. Странно представлять свою жизнь без Джисона. Казалось, он всегда был и будет рядом. Или, может быть, за те несколько дней, что они знакомы, Минхо прожил и ощутил столько, что хватило бы на целую жизнь.