sweet and sour disaster

В апартаментах Криса всего две небольших комнаты. Дверь в спальню закрыта, а в гостиной чувствуется присутствие Джисона: наспех заправленный диван, на журнальном столике — несколько пустых баночек из-под газировки, заваленное одеждой кресло — Минхо в этой куче опознает те несчастные светлые штаны, в которых Джисон был, когда они попали под дождь — все еще грязные; и самое главное — гитара. Плашмя прямо на полу, но хотя бы в чехле. Они не планировали приходить сюда, чикагская погода решила за них сама, зарядив сильным ливнем почти с самого утра, который так и не прекратился к ночи. Продрогший Минхо отогревался горячим чаем внутри Макдака, когда Джисон, только слегка промокший, потому что дорога от машины до помещения заняла несколько секунд, окинул Минхо жалобным взглядом и предложил поехать в его временное пристанище. Минхо не раздумывая принял приглашение. — Прости, я немножко свинья, когда живу один, — смущенно оправдывается Джисон, наспех собирая мусор. — Крис специально заезжает ко мне хотя бы раз в пару месяцев, чтобы мне стало стыдно и я убрался у себя дома. А здесь я убираюсь только перед его возвращением, — продолжает тараторить Хан уже из кухни, где громко шуршит каким-то пакетом. — Я люблю уборку, — задумчиво произносит Минхо, аккуратно усаживаясь на край дивана. — Are you crazy? Как это возможно? — Джисон зависает в проходе между гостиной и коридором. Волосы взмыленные, щеки покраснели то ли от торопливой уборки, то ли от смущения, глаза растерянные — очаровательное зрелище. — Меня это успокаивает, — Минхо пожимает плечами. — Дает чувство контроля хоть над чем-то в моей жизни. Результат видно сразу. Это приятно. — Никогда об этом не думал с такой стороны. Для меня это всегда что-то вроде повинности. Я за деньгами никогда не гнался, но иногда хочется хотя бы на день в месяц побыть богатым, чтобы вызвать какого-нибудь волшебника из клининговой компании, отдать ему все мои деньги, и пусть он со всем этим разбирается. — Поэтому ты почти не бываешь дома? — Отчасти, — Джисон перемещается в гостиную и начинает перебирать гору одежды на кресле. Минхо хихикает с выражений его лица, когда он исследует ту или иную вещь на наличие загрязнений и трагично изгибает брови, обнаруживая на них пятна. В итоге практически все отправляется в стирку — к счастью, квартира Криса оборудована личной стиральной машиной. Вернувшись из ванной, Джисон устало плюхается на мягкий ковер, откидывает голову на край дивана и прикрывает глаза. Минхо получает возможность беззастенчиво попялиться на него несколько долгих мгновений, пока Джисон вновь не открывает глаза и хитро ведет бровью, поймав Минхо на разглядывании. Ли тут же отводит взгляд, пытаясь сдержать улыбку. — Мне не нравится находиться дома в одиночестве, — говорит Джисон уже более серьезным тоном. — В дороге я по сути тоже один, но все равно создается какая-то иллюзия общества: машины мимо проезжают, я хотя бы пару раз в день заезжаю на заправку или в какую-нибудь придорожную забегаловку. Не так тихо. — Когда слишком тихо, голос в голове начинает говорить слишком громко и не самые приятные вещи. — Да. Из-за этого приходится постоянно что-нибудь на фон ставить. Я, бывает, даже засыпаю под музыку, просто чтобы не погружаться в мысли. — Я не помню, когда в последний раз нормально спал. — Тоже мысли? — Иногда да. Но в основном просто не могу спать. Постель кажется неудобной, воздух спертым, тишина слишком оглушительной, а если какой-то небольшой шум — то слишком раздражающим. — Сочувствую. Это, наверное, тяжело. — Да, — почти шепотом произносит Минхо, опуская голову на спинку дивана. На какое-то время комната погружается в тишину, которую нарушают лишь крупные капли дождя, стучащие по стеклу. Минхо нравится, что Джисон не лезет к нему с раздражающими советами и не пытается обесценить его чувства. Мёнсо всегда пытается решать его проблемы рациональным путем (тогда как проблемы Минхо чаще всего носят психологический характер и не могут решиться простым алгоритмом по щелчку пальцев), а если Минхо не следует его советам, то Мёнсо припоминает это всякий раз, когда Ли хочет ему выговориться. Иногда Минхо нужно услышать «я понимаю, как тебе трудно» вместо «я же говорил, что надо просто сделать так». Хотя это совсем не просто. — Не замерз? Могу убавить кондиционер. — Нет, все нормально. — А чай будешь? Я обычно пакетиковый плебей, но у Криса выпендрежные запасы листового. — Я тоже больше по пакетикам, но грех не попробовать. — Я мигом. Минхо слушает, как на кухне Джисон неуклюже гремит чашками, пытаясь, видимо, добраться до тех самых выпендрежных запасов. Уютно бурлит вода в электрическом чайнике. Можно закрыть глаза и на какое-то мгновение представить, что его жизнь здесь, а не в огромной золотой клетке с человеком, к которому он давно ничего не чувствует. Черт. Минхо никогда не позволял себе полностью проговаривать это. Мысль «я его не люблю» вертелась где-то на подкорке едва ли не с самого начала их отношений, но Минхо умело ее избегал. Казалось, даже если просто мысленно произнести это, то она станет слишком настоящей. Минхо не хотел в это верить, не хотел думать так радикально, не хотел причинять боль единственному близкому человеку в своей жизни. Минхо всегда думал, что он просто любит по-особенному. Не как все. Не так, как об этом пишут в книгах и снимают в кино. Там все не по-настоящему. В жизни так совсем не бывает. Но он тоже любил — он ведь не мог без Мёнсо. И только теперь потихоньку начинает приходить осознание: он не любит, он просто нуждается. А это совсем не одно и то же. Может быть, подсознательно Мёнсо тоже это понимает. Чувствует, что не сможет добиться от Минхо любви, поэтому делает все, чтобы быть хотя бы необходимым. Не со зла, просто хочет удержать рядом того, кого так сильно любит. Возможно, ему этого достаточно. Минхо вдруг впервые за долгое время становится по-настоящему себя жаль. Ему не было жаль себя, когда от него фактически отказались родители — это было больно, но почему-то ожидаемо. Ему не было жаль себя, когда он уехал из дома, оказался практически один в чужой стране и разом лишился привычной жизни. Но в эту минуту, когда Минхо наконец осознает, что отдал восемь лет человеку, которого на самом деле никогда не любил, когда осознает, что его сердце способно на чувства, хотя он всегда искренне верил в обратное, когда осознает, что все могло сложиться совсем иначе — в эту минуту ему вдруг очень хочется горько расплакаться. От жалости, от гнева, от обиды — наконец дать волю всей той невысказанной боли, что томилась внутри так долго. Эта жалость освобождает и разрывает на кусочки. — Минхо? — Звук своего имени вырывает из тяжелых размышлений, к которым пока даже сам Ли не готов. Диван рядом немного прогибается, в нос ударяет травянистый запах свежезаваренного чая. Джисон осторожно всовывает в руки Минхо кружку, предупредив, чтобы он был аккуратнее и не обжегся. — Что-то случилось, пока я делал чай? Ты какой-то совсем поникший. — Давай не будем об этом, Хани, — выдыхает Минхо, прижимая пальцы к горячей кружке. Кожу обжигает, но это хотя бы помогает отвлечься от мрачных мыслей. Джисон выглядит взволнованным, словно хочет поддержать, но не знает как. В конце концов, он включает телевизор, открывает в нетфликсе раздел с аниме и вопросительно смотрит на Минхо. — Как ты относишься к аниме? — Категорически приветствую. — Отлично, — Хан облегченно выдыхает. — Мое сердце не выдержало бы, если бы ты вдруг начал надо мной подшучивать из-за этого. — Кто так делает? — Буквально все. «Ха-ха, японские мультики. Ха-ха, хентай». В школе еще говорили, «конечно ты любишь аниме, ты ведь азиат». — В этом вообще нет никакого смысла. — Exactly! Люди странные, — Джисон осуждающе качает головой. — Как насчет старого доброго Миядзаки? — Смотрел «Ветер крепчает»? — Шутишь? Это одно из любимых у него. — Боже, ты серьезно? Я тебя нашел, — Минхо усмехается. — Обычно если разговор заходит про Миядзаки, все вспоминают «Унесенных призраками», «Ходячий замок» или «Тоторо», и блин, они, конечно, классные, но после «Ветра» я буквально рыдал, как ребенок. — I feel you. Это объяснимо, все-таки нужно какое-то время, чтобы стать классикой, как те же «Призраки». Но часть меня даже радуется, когда какие-то мои любимые вещи не такие популярные. Нравится думать, что это мой маленький секрет. — Получается, я его украл. — Ничего, с тобой я… — Джисон прерывает себя на полуслове, видимо, останавливаясь, чтобы не сказать что-нибудь слишком двусмысленное. Минхо понимает это по тому, как у Хана краснеют кончики ушей, и он сам едва не выпаливает «ну давай же, договаривай». Вместо этого он вежливо дожидается, пока Джисон переиначит свою мысль во что-то более пристойное. — Все нормально. Будем смотреть? — Будем, — Минхо улыбается. Джисон нажимает «play», подбирает колени к груди и обхватывает ладошками уже немного остывшую кружку чая. Минхо приходится буквально заставить себя отвести от него взгляд: Хан выглядит таким уютным, что кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться. Минхо садится по-турецки и немного придвигается в сторону Джисона, оставляя буквально пару сантиметров между ними и давая Хану самому сделать выбор. На удивление Ли, Джисон сокращает это крошечное расстояние, прижимаясь бедром к коленке Минхо. Может быть, он просто хочет устроиться поудобнее, но что-то подсказывает Минхо, что он тоже ищет физического контакта, даже такого незначительного. Минхо вдруг снова ощущает укол жалости по отношению к Джисону, как тогда, еще в самую первую их встречу. Джисон ужасно одинок. Минхо очень хорошо понимает, каково это, хотя их одиночество носит немного разный характер. Многие заметили бы, что Минхо в принципе не имеет права называть себя одиноким — у него есть партнер, готовый ради него на все. Минхо бы, конечно, на это горько усмехнулся, но часть правды в этом есть: он никогда в жизни не оставался один. Дар или проклятье — это уже другой вопрос. Джисон же оглушающе одинок. Ни семьи, ни коллег по работе, ни близких друзей — за исключением единственного Криса, который всегда в разъездах. Никакого намека на партнера, но это и неудивительно: у Джисона просто нет возможности знакомиться с новыми людьми из-за специфики его одиночной работы, с одной стороны, и из-за социальной тревожности — с другой. Минхо мог бы подумать, что Джисону просто нравится быть одному, но даже едва зная Хана, можно сделать вывод, что это вынужденное одиночество. Одиночество, которое застало врасплох, от которого хочется бежать, чью тишину приходится заглушать громкой музыкой, ревом мотора и короткими пустыми диалогами с кассирами на заправках, от которых становится только еще тоскливее. Джисон тянется к людям так же сильно, как боится их. Джисон увидел в Минхо что-то такое, что смогло заглушить его страх. Может быть, нашел такую же утерянную частичку дома, какую безуспешно пытался искать и сам Минхо. Минхо удивляется, когда начинают идти титры: он настолько погрузился в раздумья, что едва обращал внимание на происходящее на экране. В отличие от Джисона, который смущенно трет глаза, пытаясь остановить слезы. — Прости, я всегда плачу на грустных фильмах. — Почему ты так часто извиняешься за какие-то мелочи? — не выдерживает Минхо. — По-моему это… очень мило, что ты настолько проникаешься историей. — Не знаю, само как-то получается. Мне всегда кажется, что я всех раздражаю. Нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к человеку, и тогда становится полегче. Минхо проглатывает горькое «как жаль, что у нас его совсем нет». Минхо хотелось бы стать тем человеком, в компании которого Джисону не будет тревожно. Ему хотелось бы заверять Джисона в том, что он замечательный, до тех пор, пока он сам бы в это не поверил. Но у них остается всего один день. — Ты меня совсем не раздражаешь. — Буду иметь в виду, — Джисон хитро улыбается и встает с дивана, забирая на кухню их кружки с остатками чая. Взгляд Минхо снова падает на гитару. Не хочется смущать Джисона, но желание услышать его игру — сильнее. Минхо почему-то уверен, что гитара принадлежит именно Джисону. Даже может представить, как Хан порой сидит в тишине и наигрывает любимые мелодии пустоте. Минхо всегда восхищался людьми, которые хоть как-то были связаны с музыкой. Он сам еще в детстве мечтал научиться играть на каком-нибудь инструменте, но родители считали это пустой тратой времени. Может быть, конкретно в этом случае они были правы — пальцы Минхо сложно назвать музыкальными. — Хани, ты играешь? — Минхо указывает взглядом в сторону гитары, когда Джисон возвращается из кухни. — Ну, немного. Раньше мы с родителями устраивали музыкальные вечера по выходным, они пели, а я аккомпанировал. Теперь пытаюсь иногда сам для себя играть, но это совсем не то. — Сыграешь что-нибудь для меня? — Только если пообещаешь, что не будешь смеяться, если я облажаюсь. — В кино абсолютно всегда после этой реплики люди оказываются чертовски талантливы и просто скромничают. Я даже обрадуюсь, если ты нарушишь этот закон вселенной, — Минхо смеется, и напрягшийся было Джисон заметно расслабляется. Минхо уже в который раз обращает внимание, как успокаивающе его слова действуют на Джисона. Он знает его всего ничего и уже каким-то волшебным образом чувствует, на какие клавиши в его голове стоит нажать, чтобы хотя бы немного унять его тревогу. Наверное, с практикой это получалось бы еще лучше. Звук открывающейся молнии разрезает тишину комнаты. Вытаскивая гитару из чехла, Джисон неаккуратно задевает ее струны, которые жалобно стонут. Пару минут поколдовав с колками, Джисон настраивает гитару и пару раз проводит большим пальцем по всем струнам, убеждаясь, что она звучит стройно. Хан слегка прокашливается, поджимает губы и несколько раз трет гриф гитары рукой. Ему даже не нужно говорить — Минхо чувствует его волнение. Интересно, когда он в последний раз вот так пытался сыграть кому-то? Он выглядит таким уязвимым, что его хочется обнять. Пытаясь хоть как-то поддержать Хана, Минхо слезает с дивана и присаживается рядом с ним на пол — теперь он смотрит не сверху вниз, а находится с ним на одном уровне. Минхо в уже по-странному привычном жесте коротко сжимает его плечо, вызывая у Джисона теплую улыбку. Минхо опирается спиной о стену и закрывает глаза, чтобы не смущать Джисона. В этот же момент раздаются первые робкие переливы гитарного перебора. Плавная мелодия тихо ласкает слух, постепенно становясь немного громче. Чего Минхо не ожидает — так это того, что Джисон начнет петь. Что-то на английском и, возможно, что-то известное, но Минхо не разбирается ни в музыке, ни в английском, ни в английской музыке. В любом случае, это неважно, потому что голос Хана пробуждает совершенно позабытые эмоции и вызывает трепет где-то в районе живота. Джисон поет негромко и порой срывается чуть ли не на шепот, но Минхо чувствует скрытую силу в его голосе — ей бы только дать проснуться, а Хану бы только чуть больше уверенности в себе. If you need it Something I can give I know I'd help you if I can If you're honest and you say that you did You know that I would give you my hand Or a sad song Джисон поет с закрытыми глазами, прижимает к себе гитару, как возлюбленную, склонившись над ней и будто пытаясь спрятаться. В нем столько любви и боли — Минхо хотел бы разделить с ним и то и другое. Джисон в последний раз проводит по струнам, и музыка смолкает. Еще какое-то время он так и сидит, не открывая глаз и положив подбородок на изгиб гитары. Будто боится услышать вердикт Минхо. Будто он что-то для него значит. — Так нечестно, я ведь правда хотел, чтобы хоть раз этот дурацкий закон был нарушен, а ты взял и оказался удручающе талантливым, — Минхо притворно возмущается, качая головой. Джисон смущенно смеется. — Тогда в следующий раз скажу, что я ужасен в готовке и накормлю тебя своей едой. Вот там уж вряд ли сложно представить кого-то хуже меня. — Думаешь, после этого всего я тебе поверю? — Однажды я пытался сварить макароны, не добавив воды в кастрюлю. — Нет… Серьезно? — Да, там в инструкции ничего не было сказано про воду, вот я и… — Считается, что это и так очевидно! — Кому очевидно, а кому пришлось тушить загоревшиеся макароны… Минхо хохочет, представляя эту картину. — Ладно, возможно, в этот раз я тебе даже поверю. — Так что, я… Тебе понравился мой performance? — откладывая гитару в сторону, осторожно спрашивает Хан. Минхо почти хочет как-нибудь остроумно пошутить, но Джисон и без того смущен до предела и, кажется, правда очень нервничает. Так что Минхо подсаживается еще ближе, кладет голову на его плечо и говорит честно: — Очень понравился. «И ты, Хан Джисон, очень мне нравишься», — мысленно продолжает. Но это и не нужно проговаривать вслух — Хан и сам понимает. Джисон обвивает рукой плечи Минхо, и Ли опускает голову чуть ниже, почти утыкаясь носом в ключицу Хана. Ладонь находит место на его груди — у сердца, которое почему-то бьется так, словно Джисон только что вернулся с пробежки. Или, может быть, Минхо просто чудится. Может быть, ему просто хочется, чтобы сердце Джисона реагировало на него так же, как его собственное реагирует на Джисона. Хан притихает. Минхо ощущает его теплое дыхание у себя в волосах и горячую ладонь, аккуратно поглаживающую его плечо. За окном продолжает идти дождь. Минхо никогда не было так тепло и спокойно. Очень хочется спать. Не так, как обычно: когда ложишься в кровать и веки вроде бы тяжелые, и все тело ломит от усталости, но все вокруг вдруг становится слишком громким, неудобным, неуютным. Слишком, слишком, слишком — невозможно отключиться. Тепло Джисона обволакивает и защищает от всего мира. Минхо невольно прижимается ближе, обхватывает рукой за стройную талию и чувствует, как разум постепенно отключается, в голове — впервые за долгое время — блаженная пустота. Ничего — кроме размеренного дыхания Джисона. Минхо засыпает: сидя на полу в совершенно неудобной позе, в уличной одежде, под громкий стук еще сильнее разошедшегося дождя. Засыпает по-настоящему. Минхо не знает, сколько прошло времени, прежде чем он просыпается от прикосновения чьих-то пальцев к своей щеке. Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, где он и с кем. Видимо, во сне Минхо сполз на бедра Джисона: тот сидит практически в той же позе, и Минхо с ужасом представляет, как, должно быть, затекло все его тело. — Сколько я спал? — почему-то шепотом спрашивает Минхо, не открывая глаз и пытаясь уловить последние крупицы невинной ласки. Джисон вздрагивает, может быть, потому что его пальцы все еще продолжают рассеянно поглаживать кожу Минхо и он не успевает их убрать. — Почти два часа. — И ты все это время вот так сидишь? — Да. — Почему не разбудил? — Будить кота, заснувшего на коленях, — это кощунство. — Надо было меня растолкать. Тебе ведь неудобно. — Ну и что? Ты сказал, что не можешь спать. У меня рука не поднялась. Минхо наконец поднимает голову с колен Джисона и делает несколько круговых движений шеей — она, конечно же, болит от сна в неудобной позе, но сам Минхо чувствует себя на удивление отдохнувшим. Джисон, освободившийся от Минхо, встает и тут же с чувством падает на диван, обнимая подушку. Минхо остро чувствует потерю контакта. Это похоже на нездоровую зависимость, но раз побывав в тепле объятий Джисона, больше не хочется его отпускать. Пытаясь ухватить остатки былой близости, Минхо присаживается на пол рядом с диваном — с той стороны, где обнимает подушку Хан. Их взгляды пересекаются, и почему-то никто не отводит глаз. Минхо кладет скрещенные ладони на небольшое свободное пространство на краю дивана и утыкается в них подбородком. Их лица разделяет всего несколько сантиметров. — Ты не обязан быть моей подушкой. — Да. Но я не против. — Почему? — У нас осталось мало времени. Я хочу провести его с тобой, неважно как. Даже просто смотреть на тебя… Мне нравится смотреть на тебя, — Джисон аккуратно проводит пальцем по щеке Минхо и заправляет прядь волос за ухо. — Прости, что говорю такие вещи. — Тебе не нужно извиняться. — Тогда я сделаю сейчас кое-что, за что точно придется извиняться. В глазах Джисона нерешительность, он смотрит на Минхо, который уже знает, что тот собирается сделать. Джисон пытается найти отторжение в его взгляде, страх, гнев — что угодно, но находит лишь отражение своего же желания быть рядом и хвататься за последнюю возможность быть вместе. — Попробуй, — почти беззвучно выдыхает Минхо, опуская взгляд на губы Хана. И это единственное подтверждение, которое необходимо Джисону, чтобы податься немного вперед и коснуться губами губ Минхо. Минхо чувствует, как восторг горячими волнами расплывается по всему телу, руки дрожат, сердце гулко стучит в груди, а изо рта прямо в поцелуй вырывается что-то среднее между всхлипом и вздохом. Джисон поочередно ласкает то верхнюю, то нижнюю губу; его горячая ладонь на шее — единственное, что держит Минхо в этой реальности. Из-за неудобной позы поцелуй прерывается слишком быстро, и Минхо едва осознает, что творит, когда рваным движением взбирается на диван рядом с Джисоном, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя ответную дрожь, цепляясь обеими руками за ткань футболки и возобновляя поцелуй. Хан обвивает его в ответ за талию, не давая упасть с узкого дивана, и Минхо уже скучает по теплу его ладони на своей шее. Хочется его руки везде, хочется эти губы не только на губах, хочется узнать, как они ощущаются на его шее, на его груди, на его… Минхо чувствует, что еще немного — и он сгорит. Джисон проводит языком по его губам, и Минхо не находит в себе сил сопротивляться, покорно приоткрывая рот, впуская его внутрь, лаская его язык в ответ, и это вызывает очередную волну жара в теле. Джисон издает тихий, почти жалобный стон, и Минхо не может удержаться от того, чтобы провести ладонью по его мягкой щеке в успокаивающем жесте. Джисон льнет к его руке, прижимается ближе, будто пытаясь слиться в единый организм с Минхо, такой отзывчивый и такой ласковый, что невозможно остановиться. Оказывается, и так бывает. Оказывается, Минхо умеет чувствовать все эти пресловутые фейерверки, о которых раньше только в книжках читал и в кино смотрел, и всегда думал, что, наверное, он просто немного сломанный. Может быть, хорошо, что он никогда не знал, что способен на такое. Как теперь жить после этого? Как спокойно существовать, сдерживать внутри эту бурю эмоций, не имея возможности дать ей выход? — Минхо, ты плачешь? Он даже не заметил, как из глаз потекли слезы, пока Джисон не почувствовал что-то соленое на их губах. — Прости, не знаю, что это со мной. — Тебе не нужно извиняться, — цитирует его же слова Хан, осторожно вытирая слезы с его щеки. — Нам надо остановиться, иначе будет еще больнее. — Давай просто полежим так еще немного? — Разбуди меня, если я опять засну. — Ни в коем случае. Минхо больше не засыпает, хотя очень хочется. Тепло Джисона обладает какой-то магией. В голове миллион и ни одной мысли одновременно, а на губах все еще воспоминание о поцелуе. Минхо крепче прижимается к Джисону, и тот не отталкивает и тянется к нему, цепляясь за все, что Минхо может ему предложить. В Джисоне чувствуется так много нерастраченной любви и нежности, что Минхо почти стыдно за то, что он крадет их у Джисона, но сил сопротивляться — нет. Джисон утыкается носом в шею Минхо, согревает кожу теплым дыханием и словно невзначай оставляет даже не поцелуи — а намеки на них, прикасаясь чуть приоткрытыми губами к шее. Минхо перебирает мягкие волосы Хана, которые щекочут его нос, и вдыхает сладковатый запах шампуня — кажется, ягодный. Минхо отчаянно хочется говорить и слушать его голос, но в диалоге время пройдет быстрее, чем в тишине. Минхо уже начинает скучать по Джисону. — Не можешь уснуть? — тихо спрашивает Джисон. — Не хочу. — Ты не злишься на меня? — За что? — Ну… Знаешь… — Минхо немного отстраняется, чтобы увидеть, как очаровательно краснеет Джисон. — Ты не сделал ничего плохого. — Ты не свободен, а я поцеловал тебя, зная это. — Я мог бы не отвечать. Оттолкнуть тебя. Но я этого не сделал. У меня даже мысли такой не возникло. И даже… Если бы не ты, я бы сам это сделал. Так что главный негодяй здесь я. — Ты не негодяй. Просто запутался. — Я не знаю, Хани. Во всех таких историях должен быть какой-то конфликт, который бы меня оправдал, понимаешь? Грубый партнер, избегающий, терроризирующий, холодный — хотя бы немного отрицательный, чтобы меня можно было оправдать. Но Мёнсо не такой. Он хороший, он любит меня, заботится обо мне, поддерживает. В нашей истории я такой партнер. Я грублю, избегаю, не люблю. Для меня все наши взаимодействия с ним словно повинность. Если он болеет, я конечно забочусь о нем, но у меня внутри ничего не дергается, я как будто делаю то, что от меня ожидается, и так в каждой мелочи. Но мы так давно вместе, что я буквально не представляю, как можно иначе. Без него. Я… Я правда не знаю, что делаю. — Минхо, ты не герой фильма, где нужно как-то логично оправдывать свое поведение. Ты не обязан быть идеальным. Чувства не всегда можно объяснить логически. Как бы ни хотелось, чтобы все было идеально, любовь не всегда бывает взаимной, каким бы прекрасным ни был человек рядом с тобой. — Я не хочу делать ему больно. — А себе? — Что-то во взгляде Джисона говорит Минхо, что он хотел спросить не про него, а про самого себя. — Мне уже давно все равно. — Я так не думаю. — Ты слишком добр ко мне. — Может быть. — Почему? — Не знаю. Просто ты мне нравишься. С тобой мне с первой же встречи было спокойно. Как дома. — И мне с тобой. Какое-то время они молчат, но это молчание не кажется гнетущим: просто каждый думает о чем-то своем. Джисон рассеянно водит ладонью по спине Минхо — это успокаивает. — Прости, что все так, — наконец произносит Минхо. — Я втянул тебя в какую-то дешевую драму. — Как поется в одной из моих любимых песен: sometimes you gotta bleed to know that you're alive and have a soul. — Я ни слова не понял. — Не вникай, — Хан смеется. — Все хорошо. Я рад, что встретил тебя. Что бы ни случилось дальше, у меня останутся только хорошие воспоминания о тебе. Минхо всматривается в лицо Джисона и не находит там ничего, кроме абсолютной открытости и искренности: в его теплой улыбке, ясных глазах и забавно изогнутых бровях. Кажется, он в принципе не умеет лгать. Минхо хочется ему верить и не хочется причинять ему боль. — Я ни о чем не жалею. Если бы можно было вернуться назад в прошлое и сделать так, чтобы мы никогда не встречались, я бы не стал этого делать, — продолжает Джисон. — И я тоже, — произносит Минхо быстрее, чем успевает задуматься и остановиться. Они продолжают говорить, но уже о чем-то более отвлеченном. Джисон рассказывает ему о своих любимых группах и советует несколько американских фильмов. Он с детства рос на американской культуре: поглощал все диснеевские мультики и дурацкие комедии, слушал попсовые хиты — Рианну, Тимберлейка, Бруно Марса, которые помнит наизусть даже спустя много лет, и может быть, поэтому английский всегда воспринимался как друг, а не враг, и переезд дался легче, чем могло бы быть. Джисон не рос в США, но понимал, что обсуждали его сверстники. В каком-то смысле в Америке он чувствовал себя уютнее, чем дома. Конечно, было тяжело: ребята в школе хоть и не травили открыто — родители Джисона лично позаботились о том, чтобы отдать его в приличную школу, — но так и не приняли до конца. То и дело подшучивали над акцентом Хана — из-за чего он порой закрывался в своей комнате и часами проговаривал вслух предложения за дикторами на радио, пытаясь идеально скопировать их произношение, — и над тем, как смешно раздувались его щеки, когда он ел. Джисон еще долго стеснялся есть в публичных местах. Хан рассказывает об этом с улыбкой, которая показывает, что это все уже совсем его не тревожит и давно отболело, но Минхо все равно жаль, что жизнь свела их слишком поздно: если бы он был рядом с Джисоном, то не позволил бы никому даже косо посмотреть в его сторону. Хан заслуживает всей любви на свете. За окном уже рассвело, и Минхо понимает, что нужно идти домой: утренний созвон с Мёнсо — часть новой рутины, которая пугает. Мёнсо слишком хорошо его знает, а Минхо катастрофически плохой лжец. С другой стороны, ведь он смог как-то убедить себя в том, что любит Мёнсо — просто по-своему, как умеет только он. Может быть, и в этот раз получится сделать вид, что в его жизни ничего не происходит. Минхо постарается спрятать чувство вины куда-нибудь подальше. От правды никому не будет легче. Когда Джисон провожает его до двери, обнимает и в каком-то секундном порыве целует в щеку, тут же краснея и смущенно отводя взгляд в сторону, Минхо ловит себя на мысли, что хочет остаться. Не еще на несколько часов, а так долго, как захочет Джисон. Минхо впитывает взглядом черты лица, которые стали родными меньше чем за неделю, и тело буквально застывает на месте от нежелания двигаться. — До завтра? — почему-то с некоторым сомнением спрашивает Джисон. — Да, до завтра. В кармане начинает настойчиво вибрировать телефон. Дождь кончился, но воздух прохладный, а солнце почти не греет. Седой пожилой мужчина машет тростью и сыплет проклятиями в сторону уже давно уехавшей машины — та пронеслась слишком быстро и окатила из лужи, пачкая идеально белые брюки. Телефон прозвонил уже три раза. Может быть, что-то случилось. Минхо хочет почувствовать хотя бы отголосок волнения за своего партнера — но ничего. Единственное, что он чувствует к нему — бесконечная жалость. Жалость, которая сильнее любви, ненависти, отчаяния, жажды свободы. Тот якорь, что держит его рядом с Мёнсо уже много лет и не дает отдышаться. Ему жаль себя, но еще больше — жаль Мёнсо, который постоянно как мантру повторяет «ты единственная радость в моей жизни». Минхо хочется закрыть уши каждый раз, когда он это слышит. Если бы в жизни Мёнсо было что-то, чем он был бы хотя бы вполовину так же одержим, как Минхо, то Ли нашел бы в себе силы уйти. Прямо сейчас: собрать немногочисленные пожитки, оставить записку, потому что он трус и не сможет сказать все это лично, и вернуться к Джисону, с которым был рядом буквально несколько минут назад. Минхо берет трубку, когда звонят в четвертый раз. — Малыш, ты где? С тобой все нормально? — Да, я просто вышел прогуляться. — А почему не отвечаешь на звонки? Ты не один? — Я гуляю, тут машины, я просто не слышал. Можешь буквально позвонить мне по видео, если не веришь, — Минхо отвечает резко. Его раздражает этот контроль Мёнсо, который он всегда умело маскирует под заботу, но еще больше раздражает, что, может быть, с ним так и нужно. Минхо не заслуживает доверия. Минхо его предал. — Нет-нет, прости, я верю. Я просто переживаю. — Да, я знаю… Ты как? — Бывало и лучше. Приходи быстрее домой, там ждет сюрприз. Минхо напрягается — сегодня нет никакой даты, а Мёнсо обычно устраивает что-то только на их годовщину, день рождения и день влюбленных. Через полчаса Минхо оказывается у дверей их квартиры. Ключ не вставляется до конца, и только спустя несколько секунд до Минхо доходит, что дверь закрыта изнутри. Больше ни у кого не было ключей, кроме него и Мёнсо. Минхо осторожно звонит в звонок, слышится щелчок, на пороге стоит слегка помятый — видимо, после перелета, — Мёнсо. Его лицо расплывается в счастливой улыбке, когда он видит Минхо. Мёнсо тут же притягивает его в крепкое объятие. — А ты чего…? Ты же… — отстранившись, растерянно спрашивает Минхо. — Ох, это просто жуть. Сделка сорвалась, эти ублюдки не захотели подписывать контракт на наших условиях, хотя мы буквально за неделю до этого высылали им предварительные договоренности, и они все одобрили, но видимо не хотели… — Мёнсо продолжает тараторить, Минхо едва улавливает половину сказанного, но активно кивает, будто его правда все это интересует. — Ладно, детка, это все ерунда, — наконец прерывает свою тираду Мёнсо. Минхо машинально двигается по кухне: наливает воду в чайник, моет забытую кружку с остатками недопитого чая, передвигает вещи на несколько миллиметров, чтобы в ту же секунду вернуть на место. Вздрагивает, когда сзади всем телом наваливается Мёнсо и обвивает руками его живот. Как давно физический контакт с ним стал приносить такой дискомфорт? — Главное, что мы снова вместе. Я очень скучал, — Мёнсо целует его в шею, руки медленно двигаются ниже по животу к резинке штанов. Минхо ловко выворачивается из его объятий и со словами «мне нужно отлить» ретируется в ванную. Они не говорят об этом. Мёнсо понимает намек и больше не липнет к Минхо. Они завтракают в тяжелой тишине. Обычно во время завтрака оба сидят в телефонах, листая ленту и периодически показывая друг другу что-нибудь смешное или интересное, но сейчас Мёнсо демонстративно отложил телефон в сторону, и у Минхо не хватает смелости, чтобы залипать в телефоне в одиночку. Иногда Мёнсо бросает на него хмурый взгляд из-под бровей. Минхо понимает: это из-за усталости, у него всегда такой вид, когда он мало спит или нервничает. Но иррациональная часть мозга кричит: он все знает. Он догадался. Он видит тебя насквозь. — Давно в спальне лампочка перегорела? — На днях. — А чего не поменял? Минхо было наплевать на лампочку — пусть бы хоть все разом перегорели. Мёнсо не нужно об этом знать. — Все забывал как-то. — Ты ж мой рассеянный. Совсем без меня не можешь, — беззлобно произносит Мёнсо, целуя Минхо в макушку. Он так часто слышал эту фразу, что в какой-то момент начал искренне в это верить. Мёнсо меняет перегоревшую лампочку и ложится отдохнуть, тут же засыпая. Минхо не находит себе места, слоняется из гостиной в кухню, моет раковину, вынимает из шкафчика для посуды все тарелки и расставляет их по цветам, вытирает пыль на всех поверхностях и в конце концов садится на пол у окна, наблюдая за тем, как крошечные машины плетутся по длинной узкой дороге, то и дело останавливаясь у светофора и пропуская поток пешеходов — таких же крошечных. Дорога напоминает о Джисоне — уже завтра он снова отправится в рейс. Минхо представил, как в другой жизни напросился бы поехать с ним. В той жизни у Минхо были бы права, и он бы постоянно заменял Джисона, едва заметив, что тот устал и хочет спать. Они бы исколесили всю Америку и испробовали хот-доги на каждой богом забытой заправке. Минхо сделал бы миллион одинаковых фотографий Джисона за рулем. Они бы слушали любимые песни Хана, которые тот так обожал в детстве, и Минхо был бы счастлив прикоснуться к частичке его прошлого. Они бы теснились на надувном матрасе рядом с кучей коробок, которые нужно доставить, а ночами Джисон обязательно бы вытаскивал его на улицу посреди пустынной трассы, чтобы посмотреть на звезды, которых никогда не видно в пронизанном электрической паутиной Чикаго. Мёнсо просыпается ближе к вечеру, когда небо постепенно окрашивается в оранжевый свет, напоминая апельсиновую кожуру. Минхо за весь день так ничего и не поел. Они с Джисоном условились встретиться в час ночи: оставалось всего несколько часов. Минхо усиленно пытается придумать, под каким предлогом уйти. Кажется, что Мёнсо видит его насквозь и чувствует, что что-то не так. Может быть, Минхо просто сходит с ума. Девять вечера — Мёнсо принимает душ. Десять вечера — заказывает пиццу. Десять тридцать — курьер стучит в дверь. Десять сорок пять — Мёнсо включает фильм, который они давно хотели посмотреть, и жестом приглашает Минхо присесть рядом. Двенадцать сорок пять — фильм заканчивается. Минхо нервно постукивает пальцами по ноге, что замечает Мёнсо и берет его за руку, переплетая их пальцы. Минхо чувствует, как стремительно запотевает его ладонь. С ужасом Минхо понимает, что Мёнсо выбирает второй фильм. — Слушай, я как-то не очень настроен смотреть что-то еще. — Оу… Я просто пока не хочу спать. Есть другие идеи? — Минхо слышатся игривые нотки в его голосе. Похоже, он в любом случае проиграл. — Ты можешь посмотреть фильм без меня. Я что-то неважно себя чувствую. Воздуха как будто не хватает. Может, пойду пройдусь немного. — Я с тобой. Минхо едва удерживается, чтобы не ляпнуть «зачем». — Ну чего ты будешь тащиться за мной, ты и так устал. Я… — Нет-нет, все в порядке. Свежий воздух — это полезно. Я в Хьюстоне почти не выбирался на улицу, постоянно в офисе, невыносимо. Час ноль пять — Минхо и Мёнсо выходят на улицу, и Минхо понимает, что, скорее всего, больше никогда не увидит Хан Джисона.