sweet and sour disaster

Минхо знает, что больше не встретит Джисона в Макдаке, но все равно идет туда в час ночи на следующий день и сидит там до пяти утра, осушив несколько стаканчиков зеленого чая под сочувствующий (или ему так только казалось) взгляд девушки на кассе. В этот раз он не пользуется аппаратом самообслуживания и объясняется с ней на своем корявом английском, получая в ответ понимающую улыбку. Может быть, это не так уж и страшно. Минхо все равно потряхивает, когда он говорит с ней, но главное — что хотя бы не молчит. Нужно просто больше практики. В заведении тихо, и даже заблудших посетителей, которые заходят, делают заказ и тут же уходят, можно пересчитать по пальцам одной руки. Играет ненавязчивая инди-мелодия, Минхо ловит себя на том, что пытается разобрать слова песни — что угодно, лишь бы не погрязнуть в тяжелых мыслях. Виски отдают ноющей болью то ли от недостатка сна, то ли от беспокойства, то ли от жизни в целом. Минхо накручивает веревочку от чайного пакетика на палец, раскручивает и снова накручивает обратно, слегка стягивая кожу, до тех пор, пока палец не начинает саднить. На свои чувства ему давно наплевать, но то, что он не смог нормально попрощаться с Джисоном, давит и не дает покоя. Джисон со своей тревогой мог подумать что угодно: что не следовало целовать Минхо, что он наскучил Минхо, что это все — ничего не значило. Но положа руку на сердце — значило ли? Да, Минхо никогда в жизни не чувствовал с кем-то такого покоя, никогда не испытывал и доли тех эмоций, что испытал, когда целовал Хана, никогда не хотел бросить все и стать частью чьей-то чужой жизни. Но здоровое ли это было чувство или Минхо пытался компенсировать то, чего ему не хватало в отношениях с Мёнсо? Может, у таких ярких вспышек и не должно быть никакого продолжения. Может, все и должно было сложиться так, как сложилось — быстро загорелось и исчезло, не успев догореть до горстки пепла. Ведь наверняка так обычно и бывает, рано или поздно даже самые сильные чувства притупляются. Разве что с Ханом это случилось бы не так быстро, как с Мёнсо… Противный голос в голове нашептывает, что к Мёнсо Минхо изначально чувствовал только дружескую привязанность и какое-то короткое время — физическое влечение. От вида Мёнсо в груди Минхо ничего не переворачивалось — он даже не знал, что такое в принципе возможно. Только это знание все равно ни к чему не приведет. Проще убедить себя в том, что это все было большой ошибкой. Никакая короткая интрижка не стоит восьми лет той жизни, что он пытался построить вместе с Мёнсо. Если Минхо поддастся слабости и уйдет, больно будет всем: Мёнсо, который любит его больше всего на свете; Минхо, который никогда не знал жизни с кем-то, кроме него, и был уверен, что не сможет существовать с кем-то еще; но самое главное — больно будет Джисону, чувства к которому у Минхо обязательно со временем остынут. Да, самое лучшее — оставить все так, как есть. Джисон найдет себе кого-нибудь не сломанного. Кого-нибудь, кто умеет любить так, как он этого заслуживает. Минхо будет негодяем, если отнимет у него этот шанс ради своей минутной прихоти. У них не может быть никакого будущего. Это все ничего не значило. Минхо не умеет любить. Место Минхо — рядом с Мёнсо. Это просто и понятно. Так было и должно быть всегда. Минхо чувствует, как все внутри сопротивляется этим мыслям. Эта идеально выверенная система может сломаться в любую минуту, но Минхо знает, что нужно лишь немного времени, чтобы поверить в нее. Он знает — потому что всю жизнь убеждал себя, что любит Мёнсо, и до недавнего времени искренне в это верил. Мир пошатнулся, но Минхо в состоянии вернуть все на прежние места, рассортировать чувства по нужным коробочкам, запихнуть навязчивые мысли в дальний угол, создать подобие нормальной жизни. Вот только это оказывается труднее, чем Минхо рассчитывал, потому что все вокруг напоминает о Джисоне. Улицы, по которым они гуляли ночью. Крекеры в супермаркете, которые ел Хан, когда они сидели на берегу Мичигана. Песня, строчки из которой Джисон процитировал в их последнюю встречу, играющая в торговом центре. Минхо включает шазам и добавляет песню в свой плейлист. Позднее он с переводчиком разбирает текст и в процессе ловит себя на мысли, что английский, оказывается, может быть красивым. Это становится новой рутиной в жизни Минхо: он слушает музыку так часто, как не слушал никогда, выбирает песни, которые нравятся ему больше других, и пытается переводить на корейский — криво, косо, но с горем пополам хотя бы передает общий смысл. Когда он мысленно проговаривает английские фразы в голове, они почему-то звучат голосом Джисона с той самой корейской мелодичной интонацией, которую Минхо заприметил еще в первую их встречу. Вскоре Минхо идет в книжный и долго пытается найти какое-нибудь пособие, которое поможет ему выучить английский. Несколько забитых доверху полок сбивают с толку, и в конце концов Минхо подходит к консультантке — юной кудрявой девчушке, которая, кажется, даже школу еще не закончила и подрабатывает здесь в каникулы, и кое-как выдавливает из себя: «I want learn English. Help me with book, please». Лицо девушки озаряется широкой улыбкой, а сама она тут же начинает тараторить, активно жестикулируя. Из ее тирады Минхо смог уловить, что она после школы хочет стать учителем английского, поэтому он обратился по адресу. Ему в руки всовывают учебник с непонятным названием «Outcomes» и точно такую же рабочую тетрадь. Консультантка еще несколько минут объясняет, как с этим работать самостоятельно, но Минхо, слишком утомленный попыткой социализации на английском, лишь вежливо кивает и спешно ретируется, когда кто-то другой отвлекает девушку своим вопросом. Выходя из магазина с книгами в обнимку, Минхо с улыбкой думает, что Джисон бы сейчас мог им гордиться. — Чего ты так активно занялся английским? — в который раз донимает Мёнсо, когда видит склонившегося над учебником Минхо. — Просто так, я же уже говорил. — Будешь теперь сам в кафе заказывать? — Буду пробовать. — Я стану тебе совсем не нужен, — тон Мёнсо шутливый, но Минхо все равно чувствует, как в груди скребется раздражение. — Не говори глупости. Мёнсо ничего не отвечает, но садится на пол рядом с Минхо и кладет голову ему на колено. Он всегда так делает, когда ему скучно. Минхо не может сосредоточиться ни на чем, если кто-то сидит над душой, и Мёнсо это знает. Ждет, когда через несколько минут Минхо закроет учебник и обратит на него внимание. Минхо видит торжество в выражении его лица, когда так все и происходит. Невыносимо. После возвращения из командировки Мёнсо стал гораздо меньше времени проводить в офисе. Часть работы он выполняет дома, а когда не работает — требует, пусть и невербально, Минхо в свое полное распоряжение. — Мёнсо, почему ты не заведешь себе какое-нибудь хобби? — Ты мое хобби. — Это не очень здорово, знаешь? — Какая разница, если я счастлив? — А что если однажды меня не станет? — А почему тебя должно не стать? — Неважно. Всякое бывает. Это жизнь. Выйду на улицу, например, и булыжник на голову упадет. — Хочешь, подарю тебе каску? — Я не шучу. Что тогда останется в твоей жизни, если не будет меня? — Минхо, мне не нравятся эти разговоры. — Мне тоже. Но о таких вещах нужно говорить. — А что, в твоей жизни много чего-то останется, если в ней не будет меня? — Нет. В этом-то и проблема. У меня тоже ничего не останется. — Это разве плохо? Получается, мы одинаково нужны друг другу. — Одинаково зависимы, это не одно и то же. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Я просто… Я просто думаю, что жизнь — это больше, чем ты и я. И нельзя так друг на друге замыкаться. — Меня все устраивает. — А если меня нет? — От меня ты что хочешь? — Мёнсо начинает нервничать. — Не знаю. Наверное, просто подумать о том, что я тебе сказал. Про хобби. Жизнь. Вот это все. — Малыш, ты переживаешь по каким-то глупостям. Давай больше не будем об этом? — несмотря на вопросительную интонацию, Мёнсо ясно дает понять, что разговор окончен. — Я пойду закажу нам пиццу. Мёнсо уходит в спальню за телефоном, оставляя Минхо закипать от раздражения. Они как будто говорят на разных языках. Мёнсо не слышит его — или не хочет слышать. Главное — что его все устраивает. Главное — что они не скандалят, и Мёнсо может продолжать рассказывать всем свое любимое «мы вместе уже восемь лет, но никогда не ссоримся». Конечно, они не ссорятся, ведь при любом намеке на конфликт Мёнсо либо переводит разговор в другое русло, либо делает вид, что ничего не понимает, либо — его коронное — уходит в другую комнату, а потом возвращается и ведет себя так, словно ничего не произошло. Самое обидное, что Минхо действительно переживает из-за него. В первую очередь — из-за него. Даже если забыть Джисона и представить, что его никогда не было (звучит, конечно, как глупая шутка), это ведь правда важно — не растворяться в другом человеке. Да, Минхо и сам долгое время считал, что это нормально — строить всю свою жизнь вокруг кого-то другого, но опять же с подачи самого Мёнсо, который всегда стремился быть рядом и постепенно, год за годом вбивал в Минхо убеждение, что они не выживут в одиночку. Никогда в жизни Минхо не был в такой растерянности, как сейчас. Июнь по ощущениям длится несколько бесконечностей — Минхо то и дело ловит себя на вопросе: а какой вообще сегодня день? Мёнсо все чаще остается дома, и Минхо чувствует, что он что-то ему недоговаривает. Он пытается узнать, случилось ли что, но Мёнсо только отмахивается и просит не забивать себе голову. Это пустяки, он все решит. Минхо почти каждый день выбирается на прогулку по окрестностям под тоскливый провожающий взгляд Мёнсо. — Можно с тобой? — Ну, да, конечно. В первые несколько раз они гуляют вместе, но Мёнсо шагает быстро и едва останавливается, чтобы перевести дух. Нетерпеливо постукивает ногой, когда Минхо делает паузу, чтобы сфотографировать что-нибудь или зачитать интересную табличку на фасаде какого-нибудь здания. Спустя несколько таких прогулок Мёнсо наконец перестает навязывать свою компанию и неохотно отпускает Минхо гулять в одиночку. Не то чтобы Минхо отпрашивался — но почему-то это всегда ощущается так, словно он ждет его одобрения, как ребенок у родителя. Это хорошо знакомое чувство, которое все предыдущие годы воспринималось как что-то само собой разумеющееся. Но если оно привычное — это ведь не значит, что правильное? Чем больше Минхо думает об их отношениях, анализирует их динамику, взаимодействия, общие ценности — тем больше недоумения это все вызывает. Неужели Мёнсо никогда об этом не задумывается? Неужели он правда счастлив? Прогулки не приносят ожидаемого облегчения, но помогают хотя бы немного отвлечься. Чикаго перестает казаться таким враждебным. С каждым новым уютным переулком, с каждой уличной забегаловкой, с каждым незнакомцем, который отзывается на просьбы Минхо указать дорогу — он чувствует, как сердце постепенно пускает в себя этот город по кусочкам. Он уже не ощущает себя чужаком — один против всех, когда вслушивается в нестройный людской гул, улавливая не только английский, но и множество других голосов. Может быть, раньше он был слишком зациклен на том, что так сильно ненавидел, и специально не замечал всего пестрого разнообразия случайных прохожих. Минхо возвращается в те места, которые посещал сразу после переезда — сначала неизвестные и завораживающие, затем — опостылевшие и неуклюжие, и теперь они наконец ощущаются, как что-то естественное, как часть его собственного мира. Тоска по родному Сеулу никуда не делась, но впервые за все два года в Америке Минхо чувствует, что может принять это место и самое главное — оно может принять его в ответ. Он никогда не сможет быть с Джисоном, но жить в месте, которое подарило ему эту яркую вспышку — уже достаточно. Он всегда может выйти ночью, чтобы побродить по освещенным тысячами ламп улицам, и мысленно вернуться в те моменты, когда рядом шел Хан. Когда они бежали под дождем в кинотеатр, когда сидели на берегу озера, когда Хан провожал его до дома и не мог перестать болтать, потому что он всегда так делает, когда волнуется. Иногда Минхо жалеет, что не взял у Джисона даже номер телефона, и единственное, что он о нем знает — имя и адрес его лучшего друга. Как приятно было бы иметь возможность прислать ему какое-нибудь дурацкое фото, рассказать, как прошел день, похвастаться своими успехами в английском, спросить, как дела у него. Но Джисон и сам никогда не предлагал обменяться контактами. Наверное, он понимал, что у них нет и не может быть никакого будущего — тогда в чем смысл травить себе душу? — Малыш, у меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начать? — Давай с плохой. — Компания, где я работаю, не захотела продлевать мой контракт. Со следующего месяца я больше там не работаю. — Это… Мёнсо, мне так жаль. — Да, я все еще в шоке, если честно. Но зато моя старая фирма в Сеуле готова принять меня на ту же должность. — И это значит?.. — Хорошая новость в том, что мы возвращаемся домой! — Мёнсо сжимает растерянного Минхо в объятиях, пока тот пытается переваривать полученную информацию. К горлу подступает тяжелый ком. Вернуться домой — это ведь буквально то, о чем он мечтал с первой секунды, когда они приземлились в этой проклятой стране. Почему же сейчас эта мысль не приносит ничего, кроме боли? Минхо уже не понимает, где на самом деле его дом. Раньше ему казалось, что это Мёнсо — где он, там и Минхо, а географическое положение — это уже детали. После переезда в Америку Минхо все-таки немного пересмотрел свои взгляды: родной человек рядом важен, но если все вокруг чужое — сложно чувствовать себя, как дома. Теперь же… Едва Чикаго принял его в свои объятия, нужно снова куда-то уезжать. Туда, где не поймаешь даже отголоска воспоминаний. Туда, где не будет даже призрачного шанса и надежды на надежду когда-нибудь снова увидеть улыбку Джисона. — Ого… Вау… — пытается выдавить из себя Минхо. — Ты что, не рад? — Я… Не знаю, это просто… Просто слишком много всего, я пока не успел понять. — Ты ведь скучал по Корее. — Да. — И мне казалось, ты был здесь не очень счастлив? — Да. До прошлого месяца Минхо не очень представлял, что вообще такое — быть счастливым. — Почему тогда… — Мёнсо, все нормально, правда, я… Я просто волнуюсь за тебя. Ты ведь так радовался, когда тебе предложили эту работу, — Минхо решает сместить фокус внимания с себя и удачно — взгляд Мёнсо смягчается, он с благодарностью смотрит на Минхо. — Это тяжело. Но такое иногда случается. Мы со всем справимся, — Мёнсо сжимает ладони Минхо в своих и оставляет поцелуй на запястье. Минхо ненавидит себя за то, что ему почти все равно. После этого разговора время внезапно начинает лететь с молниеносной скоростью. Мёнсо, как всегда, хлопочет обо всех организационных моментах, пресекая любые робкие попытки Минхо хотя бы забронировать билеты на самолет. Минхо ничего не остается, кроме как пропадать на уже выученных наизусть улицах, впитывать в себя ставший каким-то особенно родным город и то и дело ловить себя на том, что снова и снова приходит в их с Джисоном место встречи. Какая-то крошечная наивная часть сознания все еще верит, что он сможет увидеть его хотя бы раз. Джисон ведь упоминал, что его обычные рейсы длятся около месяца. Может быть, он уже успел вернуться. Минхо не уверен, что подойдет и даст о себе знать — в этом нет особого смысла, но хотя бы посмотреть издалека, убедиться, что с ним все хорошо, запечатлеть его образ в голове в последний раз. Иногда, когда Мёнсо спит, Минхо достает их фото из книги, которую от греха подальше убрал в самый дальний угол, и смотрит, просто чтобы не забывать лицо Хана. Память безжалостно стирает даже самое ценное. Если бы не фото, черты Джисона в голове Минхо блекли бы с каждым днем. Он уже начинает забывать его голос. Жизнь Минхо за последние два года умещается в небольшом чемодане. Ту стопку усыпительных книжек, которые хранились в гостиной, Минхо отнес в парк и положил в шкаф для буккроссинга. Единственную книгу с фотографиями внутри Минхо прячет в самый низ, набрасывая сверху несколько предметов одежды и делая мысленную заметку не давать Мёнсо разбирать его чемодан. Мебель, посуду и прочие бытовые мелочи Мёнсо распродает по знакомым, убеждая Минхо, что дешевле купить в Сеуле, чем тащить это все через океан. Минхо не спорит — ему все равно. Мёнсо также успевает озаботиться съемной квартирой в Сеуле на первое время. Он даже показывает ему фото, которые вылетают из головы Минхо в ту же секунду. В последнюю ночь перед отлетом они ночуют практически в пустой квартире. Мёнсо спит на голом матрасе, Минхо сидит у окна, слушая в наушниках английскую песню, которую недавно пытался переводить. Песни про любовь в последнее время стали восприниматься совсем по-другому. Раньше — до встречи с Джисоном — Минхо чувствовал раздражение и удивление: неужели любовь — это когда вот так? Теперь раздражается Минхо по другому поводу: потому что действительно так. Минхо то и дело обводит взглядом голое пространство гостиной. Наверное, ему должно быть жаль — прощаться с этим местом. Первые несколько месяцев он ведь действительно пытался обустроить эти апартаменты, сделать из них уютное гнездышко, чтобы хотя бы в этих стенах чувствовать себя в безопасности. Но никакая дорогущая мебель, никакие картины на стенах и шторы в тон дивана не подарили долгожданного тепла. Даже раздолбанная сеульская квартира, которую они с Мёнсо снимали после выпуска из школы, ощущалась большим домом, чем это место. Минхо не будет скучать по этой стеклянной клетке. Дорога до аэропорта проходит в молчании. Мёнсо откидывает голову на спинку сидения и закрывает глаза. Минхо жадно впитывает взглядом проплывающие мимо городские пейзажи: грудь пронизывает та же тоска, что и в последнюю встречу с Джисоном, когда они все еще были вместе, но он уже начинал по нему скучать. Минхо не может заставить себя войти в здание аэропорта. — Малыш, ты чего завис? — устало произносит Мёнсо, оглядываясь назад. Минхо обводит взглядом родную фигуру и понимает, что больше не хочет причинять боль им обоим. Да, сначала казалось, что лучше оставить все так, как есть — смириться, принять, закопать рвущиеся чувства наружу, привыкнуть, замолкнуть. Но Минхо больше не в силах с этим бороться. — Я не хочу уезжать, — голос Минхо дрожит. — Я понимаю, ты уже тоже успел привыкнуть к Чикаго, но дома все равно лучше. — Я уже не знаю, где мой дом. — Что за чепуха? Твой дом в Сеуле, со мной. — Я… — Минхо сжимает ладонь в кулак — слегка отросшие ногти больно царапают кожу. — Я не уверен, что мой дом с тобой. — Что за дурацкие шутки, — Мёнсо нервно смеется, но замечая серьезное выражение лица Минхо, поджимает губы. — Мёнсо, я… Я не люблю тебя. Я не люблю тебя так, как любишь меня ты. — И что? — Как это «и что»? Ты вообще слышишь, о чем я говорю? — Я прекрасно тебя слышу. Я просто не понимаю, зачем устраивать этот спектакль прямо перед отъездом. — Я не понимаю тебя. — А я не понимаю тебя. Минхо, я… Я знаю, как ты выглядишь, когда сыт или голоден, когда счастлив или когда тебе грустно. Понимаю только по твоей улыбке, понравился ли тебе фильм, который мы посмотрели. Когда мы говорим по телефону, я по голосу могу определить твое настроение. Неужели ты думаешь, что за все эти годы я не понял, что ты меня не любишь? — Но… — Минхо чувствует, как воздуха начинает катастрофически не хватать. — Но какой тогда в этом смысл? — А обязательно должен быть какой-то глубокий смысл? Пока ты позволяешь мне любить себя, я счастлив. Слышал ведь, говорят, что один любит, а другой позволяет любить? — Слышал. Но я так больше не хочу. Это приносит боль нам обоим. Я… я тоже хочу любить. И мне больно за тебя, потому что, несмотря ни на что, ты мне дорог по-своему. И мне больно, что ты не получаешь в ответ того, что заслуживаешь. Тебе кажется, что своей жертвой ты делаешь нас обоих счастливыми, но мы оба несчастны уже очень давно, и ты в глубине души сам это понимаешь. — Ты не понимаешь, что творишь. — Может быть. Но когда я думаю, что нам придется вот так до конца жизни существовать… Когда я думаю, что мне так придется существовать, я понимаю, что больше так не могу. Пожалуйста, отпусти меня. — Ты уверен, что сможешь без меня? — Нет. Я ни в чем не уверен. Но я хочу попробовать. Это уже не твоя ответственность. — А я? Ты понимаешь, что у меня ничего нет, кроме тебя? — Да. — Так вот к чему был этот разговор про хобби, — Мёнсо криво усмехается. — Судя по всему, свое хобби ты себе уже завел, да? Расскажешь, как зовут? — Мёнсо, пожалуйста… — Минхо проводит по мокрой щеке ладонью — он даже не заметил, как начал плакать. — Я все понял. Я не могу привязать тебя к себе силой. Это все-таки свободная страна, а ты свободный человек, — Мёнсо дергает уголком губ, тон полон яда. — Прости меня, если сможешь, — едва ли не шепчет Минхо. Мёнсо молча достает из кармана бумажник, вытаскивает оттуда практически все купюры и засовывает в карман джинсов Минхо. Окидывает его тяжелым взглядом из-под бровей, сухо целует в щеку и уходит, бросив на прощание «береги себя». Минхо почти хочет перемотать время на несколько минут назад и вернуть все, как было. Все вокруг остается таким же, как прежде: сонные люди бредут в аэропорт, прихлебывая дешевый кофе из автомата, по асфальту скрежещут колесики чемоданов, таксисты самых разных национальностей наперебой предлагают свои услуги, холодный металлический голос объявляет посадку на рейсы. Но для Минхо все изменилось в одно мгновение — это теперь совсем другой мир, где он больше ни от кого не зависит. И это осознание пугает так же, как и завораживает. Минхо знает, что больше не встретит Джисона в Макдаке, но все равно едет туда первым делом, после того, как дожидается, пока посадка на рейс до Сеула завершится. Обратной дороги нет. В кармане, благодаря Мёнсо, две тысячи долларов — хватит, чтобы снять какую-нибудь конуру и просуществовать месяц. Минхо размышляет о том, как за этот месяц нужно будет найти работу, пусть даже самую захудалую, записаться наконец на курсы по английскому и проконсультироваться у адвоката насчет своего дальнейшего статуса в этой стране. Мёнсо настолько самолично всем заведовал, что Минхо даже не знает, сколько действует его виза. Может быть, месяц — это все, что останется ему в Чикаго. Может быть, ничего не выйдет и придется возвращаться в Корею еще раньше. Минхо обязательно подумает об этом, когда немного придет в себя. Голова кружится и тошнит — с утра кусок в горло не лез; теперь такси едва плетется по пробкам, духота постепенно накрывает город, а в машине, конечно, не работает кондиционер. Прохлада Макдака возвращает Минхо к жизни. Народу непривычно больше, чем обычно бывает ночью, но есть парочка свободных мест. Минхо делает обычный заказ, но вместо любимого кисло-сладкого соуса зачем-то берет сырный. Минхо забивается в самый угол, ставит чемодан между ног и делает глоток чая, тут же ойкая от того, какой он обжигающе горячий. Минхо даже в жару не может пить ледяное. — Господи, и как он ест такую дрянь? — вполголоса возмущается Минхо, макая очередную картофелину в густой сырный соус. Минхо вздрагивает, когда что-то небольшое падает сбоку на поднос. Приглядевшись, Минхо понимает, что это запакованная коробочка с кисло-сладким соусом. Сердце начинает колотиться в сумасшедшем ритме. Минхо не хочет пробуждать надежду, не хочет разочаровываться. Может, это просто кто-то ошибся, случайно споткнулся, потерял равновесие, это ведь не может быть… — Is this your sweet and sour disaster, Minho?