Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы

Хенджин проснулся рано, солнце еще только поднималось, светило в окна, поблескивало на спинках кресел. Новый день- новая станция. Мысли без остановки крутились в голове. Хенджин плохо спал эту ночь. Каждый раз просыпаясь, он хотел открыть глаза в мягкой постели, почувствовать чьи- то руки на своей разгоряченной груди. Но чувствовал лишь холод. Он ушел вместе с ночью, а сейчас солнце согревало щеки. Вагон остановился, но Хенджин продолжил сидеть. Из дверей тянуло приевшимся цветочным запахом, а пылинки выстроились в полоски света, паря словно лепестки на теплом воздухе. Хенджин запрокинул свою голову. Где-то на потолке вырисовывались слова застрявшей в голове песни. Тихий, хриплый голос еле пропевал их, съедая звуки, а иногда целые слова, что так не хотелось произносить. Посмотри Сегодня звёзды ярче чем вчера Оставь дела Пойдём скорей на свежий воздух Хенджина вытянул из мыслей стук, раздававшийся из окна. Хорошо было бы если бы это была ветка или ветер, но, к сожалению или к счастью, прямо под окном Хенджина нелепо улыбались Чанбин и Уен. — Хенджин, бро! Иди к нам!— Кажется, они были босые, топтались на сырой траве. Чанбин и Уен всегда были парочкой, но не в том смысле конечно. Но понимали они друг друга без единого слова, каждую перемену прибегали навстречу из параллельных классов, а потом сидели и болтали не о чем. Если Джисон и Минхо были как солнце и луна, то эти двое как два потока ветра. Они могли дуть и по отдельности, но сливаясь, превращались в целый ураган. А он часто был непредсказуемым, надо быть осторожнее. — Что вы тут делаете?— Хенджин попытался докричаться, но стекло слабо пропускало звук. Пришлось выйти из вагона и тут же попасться под большие теплые руки Чанбина. Казалось, что все кости, которые еще могли быть целы, хрустнули с такой громкостью, с какой их было слышно даже с прошлой остановки. — Мы с Уеном пришли купаться на речку.— Чанбин наконец выпустил Хенджина и указал куда-то в сторону. Неподолеку и правда разлеглась река, не самая большая, не самая быстрая.— Пошли с нами? — Я уже наплавался.— Хенджину хватило увидеть труп Минхо в том озере. Теперь казалось, что вода, какой бы прозрачной она не была, прячет в себе сотни ужасов, готовых выпрыгнуть прямо на Хенджина. Но не успел он отвести взгляда или запрокинуть глаза, как его уже тащили к реке. Ноги путались, Хенджин едва не падал, но рука Чанбина крепко его держала, а Уен толкал сзади. Они разливались хохотом, прямо как маленькие непослушные дети, свободные от школы и от тоски. Высокий, мелодичный голос Уена переплетался с Хриплым, немного жестким Чанбином, словно они пели двухголосьем, словно бас и гитарное соло. Наконец, прибежав к берегу, не долго думая, Чанбин и Уен стянули с себя лишнюю одежду и попытались сделать то же самое с Хенджином. — Щекотно! Вы чего делаете.— Теперь и Хван залился смехом.— Я сам! — Как скажешь!— Парни наконец отцепились и полезли в воду, оставляя повсюду разноцветные брызги. Они плескались, играли, дрались, холодная вода хорошо освежает после душного воздуха. Как только Хенджин расстегнул свою рубашку и снял брюки, две сильные руки вытянулись из воды и повалили его. Хван чуть не захлебнулся когда вынырнул обратно, но одна из рук любезно похлопала его по спине и снова атаковала. Брызги слепили глаза, а ноги то и дело путались, опрокидывая Хенджина снова и снова. Зажмуренный, он мог ориентироваться только на прикосновения и звуки. Расставив ладони по воде, во времена затишья, он чувствовал откуда приближался опасность и атаковал ее первой, словно водяной или Посейдон, направляя в ее сторону целую волну холодной пресной воды. Чанбина и Уена нередко выдавал и их смех, если наставить ушки, то его всегда можно было услышать. Он сопровождал весь этот знойный, яркий день. Наигравшись, они вылезли на берег. Трава сушила их мокрые ноги, а солнце запекало до золотистой корочки. — Давайте во что- нибудь сыграем?— Уен не отводя глаз от реки, выжимал свои намокшие волосы. — Права или действие?— Чанбин сидел от него неподалеку. — Ой вот только не надо, вы всю школу этим замучали.— Хенджин тоже сидел рядом, прикрываясь тенью высокой травы. — И почему это? Всем нравилось.— возмутился Чанбин. — Не помните как вы издевались над новенькими?— Хенджин принялся пародировать Чанбина— «Что бормочешь когда дрочишь? А как часто, а на кого?» Все трое приятно рассмеялись— Это давно было, в этот раз не повториться! — Тогда ладно— Хенджин затих, закрыл глаза и подставил свое лицо знойному солнцу, ожидая вопроса. — Уен, правда или действие?— Отчасти игра была бессмысленной только потому что Чанбин уже и так все знал о Уене, но все равно продолжал спрашивать. — Правда.— Уен кратко улыбнулся в ответ. — Вот говнюк, что мне у тебя спрашивать. — На пару секунд повисла тишина, заполненная мыслями о вопросе. Она тянулась до тех пор, пока Хенджин не выдал самый очевидный ответ. — Уен, тебе кто-нибудь сейчас нравится? Банально, но всегда интересно. — Да.— Уен ответил кратко и тут де отвел свое покрасневшее лицо в сторону. — Нихуя себе! Выкладывай!— Чанбин чуть ли не подпрыгнул. Почему они никогда не обсуждали кто им нравится? Друзьяшки всё-таки. — Не дождешься, пидорасик. Хенджина слегка отдернуло от последнего слова, в голове зазвучал голос Бан Чана и непонятно какого именно: обычного или переломанного. Это слово никогда не всавлялось просто так.— Так не пойдет Уен, рассказывай. — Да, выкладывай, иначе вся школа узнает о том вечере. Помнишь, когда мы гуляли после тренировки и ты.. — Завали ебало!— Уен быстро прервал Чанбина. Наверное, там было что-то такое, что даже Хенджину не надо было слышать.— Ну.. у этого человека темные волосы— Через пару секунд молчания, Уен всё-таки решился рассказать немного.— Маленький рост.. Что еще сказать.. Мне нравится проводить время с ни.. ней. Уен слишком палился и Хенджин понял это первым. Какими же детьми они всё-таки были. Так на поверхности.— Достаточно, теперь задавай мне. — Я еще не знаю ее имени!— Чанбин громко возмущался, или лишь прикидывался, чтобы раззадорить Уена. — А я знаю.— Хенджин улыбнулся и перевел игривые глаза с неба вниз на Чанбина. — Чего! — Откуда?— Уен тоже подскочил. — Догадался.— Хенджин рассмеялся.— Ну вы и дети, задавайте лучше мне вопрос. — Кто это?— Чанбин игнорировал слова Хенджина, а Уен, кажется, уже покраснел с пяток до макушки. — Вот что, давай я лучше тебе вопрос задам.— Хенджин смотрел на Чанбина словно кошка на добычу, он провел по нему взглядом и наткнулся на уши, покрасневшие идентично Уену. — Правда или действие? — Действие. — Поцелуй Уена. На секунду Чанбин лишь распахнул глаза в ужасе, а на следующую заорал так, что камыши с другого берега закачались. Теперь у него покраснели не только уши, мокрые волосы, казалось, мигом высушились от поднявшегося жара в теле.— Я не могу! — Поцелуй и я скажу в кого он влюблен. — Пусть сам скажет, не буду я его целовать! — Чанбин, он в тебя влюблен. На удивление, Уен сам выполнил действие Хенджина. Резко, он потянулся, схватил Чанбина за шею, укутался пальцами в черные жесткие волосы и притянул к себе. Так неожиданно, с таким страхом, что руки еле держались, шатаясь из стороны в сторону. Отлипнув, Уен хотел бы отвести взгляд и убежать, но не хотел сводить глаз с Чанбина. — Ты.— От прежней ярости Чанбина, казалось, не осталось и следа. Уен как будто усмерил его, приласкал дворовую кошку.— Ты тоже мне нравишься. А Хенджин смотрел, смотрел и радовался. Неискренне. Смотрел на трясущиеся руки и вспоминал свои, руки- колоски, что расцветали рядом с Феликсом. Смотрел и вспоминал Бан Чана, его угасающий смех, слезы, что катились по щекам, когда он говорил эти же слова Хенджину. Смотрел и снова вспоминал Феликса, сгорал от того как сильно он хочет это сказать ему, хочет вот так же трястись, но все равно притянуть его к себе, залезть пальцами меж прядей и снова почувствовать его на своих губах. Смотрел и вспоминал то поле, заросшее люпинами. Вспомнил, что люпины- это галлюциногены. — Ну ладно, голубки, я лучше пойду.— Хенджин поднялся с места и взял в руки ботинки, босым ему нравилось больше.— Я уже высохший.— Я теперь лишний. Чанбин и Уен кажется ответили что-то, но Хенджин их не слышал. Он натянул вялую улыбку на прощание, развернулся и просто пошел. Ступни резали острые сухие камни, но Хенджин их не чувствовал. Он не чувствовал ног, что несли его просто вперед. Куда-то за солнцем, за мыслями о Феликсе, о его улыбке, смехе, 2003 родинках. Хенджин хотел верить что поцеловал его тогда, что водил пальцами по его спине и заснул на утро где-то на коленках, но помнил фиолетовое поле, такое живое, но абсолютно гнилое внутри. Хенджин уже не держал слезы, ему хотелось вылить их всех, чтобы больше никогда не чувствовать, никогда не ранить себя снова. Он шел, но ему хотелось разбежаться, почувствовать воздух, бьющий по его щекам, закричать и разодрать свои легкие, прыгнуть в речную гладь и заснуть там навсегда. Речная гладь была прямо перед ним, догнала и возникла так резко, что Хенджин и правда чуть в нее не упал. Но вместе с ней возник еще один предмет его фантазий. — Почему ты плачешь?— Где-то в далеке послышался звон колокольчиков и шебуршание травы. Феликс сидел прямо здесь, водил ногами по воде и оставлял круги. — Я не плачу— Хенджин замер, его хватило только на то чтобы вытереть слезы с щек и продолжить таращится на Феликса, словно проверяя был ли тот сном. — У тебя нос красный.— Феликс вытянул палец, будто хотел им тыкнуть в Хенджина, но он был слишком далеко. Хенджин сам не понял почему подошёл ближе. — У тебя голова на солнце, ты ведь так и удар можешь схватить.— Феликс достал откуда- то из-за спины огромную соломенную шляпу, поломанную, оборванную и с торчащими соломками, сверху которых красовался один красный бантик. Он потянулся нацепить ее на Хенджина, и тот подогнулся прямо под руки. — Такая огромная, что даже ты под нее поместишься.— Хенджин был прав, тень от шляпы покрывала не только коленки Феликса, но и немного задевала его миниатюрный нос. — Будет слишком тесно.— Феликс заулыбался и вылез из под тени.— Я так рад что мы снова увиделись. Я боялся, что больше никогда тебя не встречу. — Я тоже рад.— Все что хотелось Хенджину- это вечность смотреть в эти стеклянные глаза, увидеть и запомнить каждый блик, каждый развод, а потом зарисовать их самой яркой акварелью.— Ты сохранил тот цветок? — Он завял сразу же как ты ушёл и я сорвал новый.— Феликс отодвинулся из тени и опустил глаза вниз.— Прости.— Немая пауза повисла на пару секунд— Джинни, ты тоже словно цветок. — Это ты цветок!— Хенджин залился смехом, но теперь он звучал не умирающе, а будто расцветал, оживал из-под снега после долгой зимы. Хван принялся рвать цветы настолько, насколько хватало его рук. И как только они были полностью забиты цветущими ромашками, еще желтыми одуванчиками, и голубыми словно небо васильками, он попробовал запихать их всех Феликсу за уши. Но вываливаясь, цветы снова падали в руки Хенджину и тогда он клал из под одежду, руки, подмышки и один даже чуть не запихнул в рот Феликсу. — Прекрати!— Поле зазвучало колокольчиками, запахло цветами и травами, а Феликс еле говорил, выплевывая лепестки. Хенджин повалил его и начал щекотать, залез за ухо, выпотрошив оттуда все цветы, под коленки и под цветастую рубашку. А Феликс, казалось, и не пытался сопротивляться, он скалился своими острыми зубками и раскидывал руки по всей траве, махая ими словно снежный ангел, полевой, цветастый мальчик- ангел. Когда Феликс уже задыхался, а все цветы окончательно упали на землю, Хенджин остановился и просто остался висеть над Феликсом, опираясь только на свои коленки.—Знаешь сколько у меня веснушек?— Отдышавшись, Феликс наконец произнес что-то кроме пронзительного смеха.— Ровно 2004. Хенджин упал, повалился на тонкие ребра, пролез руками под поясницей и крепко ее схватил. Он хотел разрыдаться, запачкать всю рубашку разводами, но еле сдерживал слезы. Хотел наконец разобраться в своей голове, найти проводника, который посветит в нужную сторону, покажет дорогу среди длинных темных коридоров.— Я не хочу обратно в трамвай. — Однажды мы останемся тут навсегда или вернемся обратно.— Феликс в ответ поднял ломкие руки и аккуратно положил их на темную голову Хенджина.— Это решает трамвай.— Ужасно, но это и есть правда, ноющая где-то в сердце от опасений, что никогда не вернётся в эти места. — Как только я засну, то снова окажусь на тех железных прутьях, я не хочу.— Хенджин плакал.— Я так устал, мое сердце болит. — Значит живет.— Феликс ущипнул худую спину. — Ты нереальный. — Я тоже живу, Хенджин, и жил до этого.— Феликс забрался детскими пальцами в тонкие волосы.— Однажды, я покрасил голову в розовый. Самой дешовой краской, что нашел тогда в магазинах, я пахнул как бабушка.— Феликс смеялся.— Но как только это увидела мама, то наорала на меня, выставили за порог зимой в одной пижаме. А я просто хотел быть как цветок. — А что потом? — Ловил снежинки ртом и простыл. Мама притянула меня за шкирку обратно и заставила перекраситься.— Феликс замолк.— Как только я увидел себя в зеркале, то почувствовал будто я растерял всю свою магию. — Ты волшебный и без розовых волос. — Я волшебный когда ты со мной.— Феликс аккуратно поднял тяжелую от слез и мыслей голову, обхватил щеки двумя руками, заглянул в темные, мокрые и усталые глаза, посмотрел на пухлые розовые губы и коротко поцеловал их.