Карта дней

Весна вновь сменяет зиму. Ребенок остался верен своему обещанию и каждое утро был готов к новому дню. Даже если волосы А-Юаня были взлохмачены, а одежда слегка сбилась набок, он всегда был рядом, улыбался Ванцзи со своего рабочего места у стола, практикуясь в каллиграфии или просто рисуя картинки. Ванцзи рано засыпает и поздно просыпается и не помнит своих снов, если только кошмары А-Юаня не будят их обоих. Но мальчик быстро успокаивается и в последнее время подобное происходит все реже. Независимо от того, насколько хорошо Ванцзи спит, он всегда чувствует себя уставшим. Сначала зацветает слива, затем персик, а затем тает снег. Он ходит так долго, как только может, пока тело снова не привыкнет к вертикальному положению. Голова больше не кружится и он четко осознает размеры своей комнаты. Ванцзи спускает ноги с кровати и выпрямляет спину, медленно дыша, и остается в таком положении так долго, как может. Короткие мгновения, мало-помалу, неделя за неделей, длятся сначала как палочка благовоний, а затем в две, а затем в три. Он старается есть больше, чтобы его духовная энергия больше не тратилась на поддержание тела. Это медленный процесс и утомительный. Сначала кажется, что еда камнем ложится в желудок, но он привыкает, а затем это чувство медленно исчезает и тело тоже начинает привыкать. Весна перетекает в лето. Лето кажется резким и неуместным, даже если сейчас его самочувствие улучшилось. Он не может почувствовать легкость, которую обычно приносят долгие теплые дни, или наслаждаться вкусом сладких фруктов, не наблюдать за красками, которые врываются в жизнь. Солнечный свет только мешает спать. Но А-Юаню это нравится и он не позволяет настроению Ванцзи ослабить его энтузиазм. А-Юань усердно изучает новые иероглифы, пересказывает ему выученные стихи и каждый день приносит новый букет цветов. Он входит и выходит, всегда помня о тишине, закрывая двери, он появляется и исчезает и рассказывает Ванцзи о стольких вещах. Ванцзи слушает, когда может, и извиняется, если отвлекается на свои размышления. Когда ночи достаточно теплые, они оставляют дальнее окно открытым, и иногда в комнату залетают светлячки. Ванцзи с А-Юанем не спят, наблюдая за танцующими вокруг мерцающими огоньками, и он представляет, как прогуливается по лесистым холмам Гусу под серебристым светом Луны. Но он никуда не может уйти. Иногда он почти забывает, что где-то там есть мир. А пока, в темноте, А-Юань сидит рядом с Ванцзи на кровати и тот, обнимая, прижимает его к себе. Он знает теорию. Если он сможет укротить боль, его перестанет постоянно тошнить, он сможет правильно питаться и восстанавливать силы, мышцы, он сможет стоять, ходить и нормально жить. Он знает, что целители не способны сделать многого. Они приходят раз в неделю, чтобы подлечить мышцы спины, и каждый раз он, к счастью, теряет сознание и лежит в своей постели до конца дня. Это расслабляет тело, но большего эффекта не дает. Иногда он может жить с болью, а иногда он может существовать с болью. А-Юань начинает инстинктивно понимать это и Ванцзи ненавидит себя за то, что взвалил такое бремя на ребенка. Не он решал, кем ему быть и кем стать. И пока А-Юань хочет быть рядом, он не откажет. Ванцзи известно, что теоретически он может использовать духовные силы: точно так же, как практика медитации, есть способ отделить себя от всех других физических ощущений. Создать барьер между физическими основами и его разумом, чтобы отделить себя от потребностей своего тела. В теории. Но это подразумевается как практика, начинающаяся с часов, а затем переходящая в дни и недели на пути к бессмертию, и только на пороге вознесения у человека достаточно духовной энергии и контроля, чтобы непрерывно поддерживать полное разделение между разумом и телом. Его собственные духовные силы истощены из-за того, что он просто живет месяцами. Он осознает, что, скорее всего, жив только потому, что стал таким сильным. И он больше не думает о бессмертии. Когда-то это было его мечтой и целью. Теперь он может только позавидовать тем, кому больше никогда не придется чувствовать. Его единственный инструмент — это слабое, сломленное тело. Это невыполнимый квест. Ванцзи не тот человек, которому предназначено совершить невозможное. Но он пытается быть живым, а не просто оставаться живым, чтобы энергия могла наполнить его золотое ядро, а затем он продолжит совершенствоваться, потому что независимо от того, насколько сильным кто-то считает Ванцзи, он чувствует себя беспомощно. Он никогда не простит себя за то, что причинил боль Сичэню и А-Юаню, допустив это. Это мысль. План. Выход. И он может быть терпеливым. — Подойди, — говорит он А-Юаню однажды утром, когда чувствует себя лучше обычного. После двух жарких и потных месяцев последние дни лета выдались мягкими; А-Юань с радостью ходил к ручью со служанками, чтобы поиграть в воде, пока они стирали белье. Он говорит об этом уже несколько недель. А-Юань только собрался уходить, закончив свои утренние уроки. — Подойди, — Ванцзи повторяется и А-Юань подчиняется, стоя перед кроватью в ожидании. — А-Юань. Могу я завязать тебе ленточку на лбу? — серьезно спрашивает он, глядя ребенку в глаза. Они оба понимают важность этого вопроса. Ванцзи знает, что А-Юань все это время сам ее завязывал. Он знает, что Сичэнь объяснил ему и научил делать это правильно, но не осмелился навязываться дальше. А-Юань неуверенно поднимает взгляд. — Но если гэгэ ранен… в этом нет необходимости. — Я бы хотел сделать это. — О. — А-Юань выдыхает, а глаза загораются. — Да, да, пожалуйста! — он без колебаний вручает ленту Ванцзи и садится на край кровати, повернувшись спиной и слегка отклонившись назад. Ванцзи ценит этот жест. Его пальцы все еще слегка немеют и ему сложно делать некоторые вещи. Дрожащими руками он поднимает ленту, не давая ей соскользнуть, подносит ее к голове А-Юаня, прямо ко лбу. — Убедись, что она расправлена, — инструктирует он, не слишком доверяя себе в тонкой работе, и А-Юань слегка поправляет ленту на висках, пока Ванцзи берет свободные концы на затылке А-Юаня и начинает самую сложную часть задания. Он принялся за узлы спустя два дня, как начал разминать пальцы, взяв свою собственную ленту с прикроватной тумбочки и завязывая и развязывая её на коленях. Он не надевал ее уже несколько месяцев. Это занимает гораздо больше времени, чем следовало бы, но А-Юань терпеливо сидит, даже не дернувшись. — Вот, — наконец объявляет Ванцзи. А-Юань соскальзывает с кровати и оборачивается с ослепительной улыбкой на лице. Затем он протягивает руку, чтобы взять руки Ванцзи и сжать их, вместо объятий, а затем спешит уйти. Лето сменяется осенью, а осень проходит быстро. Сичэнь ненадолго уезжает на месячную церемонию сына Цзинь Гуанъяо и возвращается, рассказывая о предстоящем назначении этого человека главой. Хорошие новости оказываются очень нужными. Голос Сичэня полон гордости и радость переполняет его. Ванцзи счастлив видеть брата таким. По крайней мере, кто-то другой может сделать для Сичэня то, что он не может. В разгар зимы он заново учится вставать, хотя его ноги настолько слабы, что грозятся подогнуться под ним, слишком слабы, чтобы выдержать больше мгновения. Но он упорствует, и так мгновение становится минутой, а после двумя и больше. Он пытается перенести вес своего тела, найти равновесие, вытянуть ноги. Бамбуковый коврик кажется грубым и теплым под босыми ступнями. Однажды утром он просыпается и видит стол, сдвинутый с центра комнаты всего на фут от его кровати, А-Юань пишет, сосредоточенно нахмурившись. Ванцзи на мгновение задумывается, а затем соскальзывает с низкой кровати и садится на пустую подушку. Он осторожно скрещивает ноги и наклоняется вперед, положив руки на стол, таким образом снимая напряжение со спины. А-Юань молча передает ему книгу и Ванцзи читает. Они проводят долгие холодные месяцы за маленьким столиком, читая, занимаясь и попивая чай. А-Юань талантлив в рисовании, поэтому, вопреки здравому смыслу, Ванцзи поддается его просьбам и учит А-Юаня, как написать талисман, запечатывающий тепло, а затем активирует его. Он не остается активным слишком долго, всего на время горения благовоний, но работает просто отлично. А-Юань наблюдает за этим с удивлением, хотя он много раз видел, как Сичэнь делает то же самое, и талисманов Сичэня хватает на несколько дней. Когда талисман гаснет, он поворачивается к Ванцзи со странным взглядом, которого Ванцзи никогда раньше у него не видел. — Научи меня, — говорит А-Юань. Это не требование, но в нем нет и следов вежливой просьбы. Сейчас ему примерно столько же лет, сколько было Ванцзи, когда умерла его мать. Ванцзи до сих пор помнит то чувство, когда на его плечи внезапно легла ответственность за весь мир. Это последнее, что он хочет навязать ребенку. Но он также помнит, что больнее, чем ответственность, было то, что его оттолкнули и сказали, что он ничего не может сделать. Затянувшееся молчание, похоже, совсем не беспокоит А-Юаня. Он просто ждет. Ванцзи кивает. А-Юань — умный ребенок. Он схватывает все в мгновение ока, быстро запоминает, старательно учится и задает любопытные вопросы. Он веселый и любознательный. Он яркий, решительный и неумолимый. Трудно не сравнивать его с Вэй Ином. Иногда Ванцзи задается вопросом, должен ли он что-то сказать. А-Юань не помнит, но бывают моменты, когда он, кажется, вспоминает ту или иную деталь, которую он не имеет права знать. Или в его памяти всплывают вещи, которым Ванцзи его не учил, и никто в Гусу тоже не мог. Ванцзи не хочет говорить о Вэй Ине. Может быть, когда-нибудь. Поэтому он не говорит. Вместо этого, всякий раз, когда А-Юаню приходит в голову очередная умная идея, Ванцзи торжественно кивает и говорит то, что хотел бы сказать раньше: увлекательно, ты прав, и я горжусь тобой. А-Юань нетерпеливый ученик, и все же он не против посидеть спокойно, чтобы научиться контролировать свое дыхание, первый шаг медитации. Ванцзи снова начинает воскуривать благовония для их коротких сеансов; не травяные сборы, а сандаловое дерево, которое он всегда использовал. Пока они сидят в тихой комнате, дыша медленно и синхронно, он наслаждается ароматом. День за днем это становится рутиной. Так знакомо. Это почти — мирно. Безопасно. Он забыл это чувство. Когда ему становится достаточно хорошо, он зовет А-Юаня сесть к нему на колени и обнимает ребенка в ставших уже знакомыми слабых объятиях, а А-Юань прижимается к широкой груди, как будто слушает сердцебиение Ванцзи. Постепенно что-то встает на свои места. Их близость является их общим секретом. Ни один из них ничего не говорит, но они оба это знают. Ходить проблематично. По правде говоря, он давно не задумывался об этом. Нет причин спешить, кроме его собственного желания лучше заботиться об А-Юане, вместо того, чтобы позволять ребенку заботиться о нем. Сейчас это правда сложно. Дальний конец сада кажется таким же далеким, как край света. Несмотря на все его усилия до этого момента, чтобы поесть, заставить свое тело снова привыкнуть к движению и контролировать свой разум, есть что-то ошеломляющее в том, чтобы бросить все и идти вперед самостоятельно. Это странная и страшная мысль для осознания. Ванцзи никогда не был иррациональным и все же он чувствует, что тормозит и не осмеливается попробовать. Он осознает, что то, с чем ему приходится сталкиваться — это не что иное, как слабость от долгого лежания и боли. Их не должно быть так много. Это не должно быть непреодолимым препятствием. И все же он встает, держится за край кровати и… замирает. И затем, неизбежно, он садится и ждет, и пытается снова, и снова терпит неудачу. Ванцзи совершает попытки только когда А-Юань не видит. Он не хочет, чтобы А-Юань видел его в таком состоянии; если не по какой-либо другой причине, говорит он себе, то потому, что А-Юань ничем не может помочь, как бы он ни старался. Однажды Ванцзи мечтал путешествовать по миру с Вэй Ином. Как только он позволяет себе думать о нем, шальные мысли так и норовят поселить его в голове Ванцзи: вы никогда не были дальше от вашей мечты. Жить с Вэй Ином дальше или позволить ему умереть и остаться навсегда забытым. Он где-то посередине. Нигде конкретно. Такое чувство, что прошла вечность, а у него еще целая жизнь впереди. Весна приходит внезапно, снег и лед тают в течение нескольких дней. Прогресс стал заметен и он продолжает стараться. А еще продолжает что-то упускать. Однажды днем А-Юань приходит с Сичэнем. Ванцзи отдыхает, вдыхая запах сырости и ветра. Он садится, когда слышит, как открываются двери, и использует один из талисманов, нарисованных А-Юанем, чтобы быстро разогреть чай, стоящий на столе. Глаза Сичэня расширяются при виде этой сцены. — А-Юань рассказывал мне о своей учебе, — говорит Сичэнь, садясь и наливая чай. — Кажется, он многому научится. Даже дядя… — он внезапно останавливается и делает глоток чая, глядя в сторону. — Его почерк впечатляет. — А-Юань — хороший художник. — Так и есть, — Сичэнь улыбается ребенку. — А-Юань сказал, что ему сейчас шесть. — Мм — Хочешь, я научу его боевым искусствам? Он должен быть готов взяться за меч через несколько лет. — Цзэу-цзюнь уже научил меня делать стойки на руках, — говорит А-Юань, переводя взгляд с Ванцзи на Сичэня. — Я хотел бы учиться должным образом. Цзэу-цзюнь сказал, что в следующем году я смогу начать тренироваться с другими. Действительно, традиционно, дети проходили обучение боевым искусствам перед началом официального обучения самосовершенствованию. Занятия учат контролю над своим телом и разумом, уважению к иерархии и послушанию, всему необходимому для молодого ученика. У Ванцзи это отпечатлелось в памяти с тех пор, как он себя помнит. — Если у тебя есть время, — соглашается Ванцзи. Сичэнь кивает, но ничего не говорит: Ванцзи знает, что так брат избегает лжи. Он позволяет ему эту ложь. У него должны быть свои причины. С наступлением весны А-Юань начинает чаще покидать цзинши. Он стал более независимым и ответственным, чем Ванцзи мог бы представить, не такими обычно бывают дети в этом возрасте, но он также веселый и яркий, так что Ванцзи не смеет вмешиваться. Все эти вновь обретенные часы, которые он вынужден проводить в одиночестве, тянутся бесконечно долго, теперь, когда он достаточно здоров, чтобы не спать почти весь день и достаточно осознан, чтобы следить за временем, теперь, когда у него нет А-Юаня, чтобы постоянно занимать его. Каллиграфия и игра на гуцине не подходят. Он не может пойти и найти что-нибудь, чтобы скоротать время. Ванцзи едва может медитировать, его хватает на время сгорания одной палочки благовоний и это только тогда, когда он чувствует себя лучше, потому что в противном случае его ум слишком рассеян. Его внимания так же не хватает, если он пытается учиться или читать книги. Он знает, что ему нужно сосредоточиться на своем совершенствовании, но без практики владения мечом, надлежащих духовных упражнений или глубокой медитации он вряд ли что-то сможет сделать. Он все еще заставляет себя закрыть глаза, сосредоточиться на своем золотом ядре и своем сердцебиении и попытаться понять, что делать дальше. Прямо сейчас его духовные силы превращены в тревожную, инстинктивную отстраненность. Ему нужно успокоить их, восстановить контроль, а затем — — проложи себе узкий путь. Сичэнь застает его стоящим, крепко вцепившимся руками в спинку кровати и борющимся с самим собой. Он, должно быть, выглядит жалко; полуголый, раскрасневшийся, с растрепанными и грязными волосами. Это было так давно. Он не совсем знает, как продолжать заставлять себя пытаться. — Ванцзи? — Голос Сичэня мягок от беспокойства. Он осторожно закрывает за собой дверь и пересекает комнату. — С тобой все в порядке? У тебя жар? Ванцзи качает головой, прежде чем Сичэнь успевает положить ладонь на его лоб. Он зол на самого себя. Больше ничего не нужно. У него нет оправдания. — Ты уверен? Ты… тебе что-нибудь нужно? Ты можешь сесть. Я могу достать что ты попросишь. — Нет, — говорит Ванцзи. Сичэнь пристально смотрит на него. — Я… — он запинается. Как он может все объяснить? Он не хочет ничего объяснять. Поэтому он просто говорит: — Я не могу перестать. Сичэнь смотрит на него в замешательстве, оценивая картину перед собой, но потом, кажется, понимает. Сичэнь всегда понимает. — Позволь мне взять тебя за руку, — говорит он, подходя ближе к брату. Он осторожно берет руку Ванцзи и кладет поверх своей, так, что их плечи соприкасаются и длинные пальцы Сичэня крепко обхватывают локоть Ванцзи. — Теперь о другом. Ты готов? Прежде чем тот успевает ответить, другая рука Сичэня уже крепко сжимает его руку. — Спокойно, — говорит он. Пальцами он ощущает тепло кожи Ванцзи. — Ты в порядке? Голова не кружится? Ванцзи качает головой. Он чувствует себя в безопасности в объятиях Сичэня, таких знакомых и давно забытых, и в то же время он чувствует себя таким нежным, открытым и уязвимым, больше, чем когда-либо. Это Сичэнь, мысленно напоминает он себе. Все в порядке. Это брат. Он не позволит ничему случиться. Он не отпускает. — Я пойду, — слышит он свой собственный голос, хотя и не принимает сознательного решения сказать это. Но он сказал это. Итак, сначала один шаг — и Сичэнь удерживает его. После следует другой и брат продолжает держать его. Еще один. Это не так больно, как бывает обычно. Он поднимает взгляд. Сичэнь улыбается, и на этот раз это его широкая, неосторожная улыбка. Улыбка, которую Ванцзи так давно не видел. Когда он внезапно чувствует слабость и начинает дрожать, Сичэнь одним плавным движением помогает ему вернуться на кровать и тоже садится рядом. Сердце Ванцзи бешено бьется, а ноги кажутся невероятно тяжелыми, но — — он отпустил. — Я скучал по тебе, — говорит он. Сичэнь фыркает, берет Ванцзи за руку и крепко сжимает ее. — Лань Чжань. Ванцзи делает глубокий вдох, а затем еще один. Гнев, который он испытывал ранее, почти прошел, сменившись смутным чувством нетерпения. Может быть. Это обещание «может быть». Он наблюдает за лучезарной улыбкой, наблюдает, как Сичэнь радуется этому маленькому достижению, нескольким словам, которые он сказал. Он надеется, что скоро сможет дать гораздо больше. Теперь, когда он сделал первый шаг, становится легче. Десять шагов, чтобы обойти кровать и добраться до окна, которое выходит в сад напротив цзинши. На это уходят недели, но в конце концов он встает и ждет, опираясь на спинку кровати. Затем он делает шаг, и еще, и еще, и еще, и еще. У него до смешного быстро сбивается дыхание и слабая тошнота поднимается к горлу, но он стойко игнорирует это и делает еще один шаг. И еще один. Наконец, Ванцзи прислоняется к стене, положив руки на гладкую поверхность дерева. Прежде чем прийти в себя, ему требуется мгновение, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. За окном мир ярко-зеленый и синий. Как будто его глазам нужно привыкнуть к цветам и теплому светящемуся солнечному свету. Он проводит остаток лета, наблюдая, как А-Юань играет снаружи. Ребенок поливает цветы и ухаживает за ними, напевая себе под нос незатейливую мелодию, он бегает, практикует удары мечом, высокие удары ногами и делает все предписанные растяжки и стойки на руках. И всякий раз, когда он замечает, что Ванцзи наблюдает за ним из цзинши, он улыбается, машет рукой и работает в два раза усерднее. Ванцзи ждет. Он замечает одну вещь: кто-то научил А-Юаня новому стихотворению. Ванцзи видит каллиграфию, оставленную на столе, и мгновенно узнает ее: «Я хочу быть твоим другом, навсегда и навсегда, без разрушения и разрушения», — говорится в ней. Он знает, чем заканчивается это стихотворение. Когда светлеет и гремит зимой, Когда летом идет дождь и снег, Когда Небо и Земля смешиваются— До тех пор я не расстанусь с тобой. Впереди еще много дней, когда он остается в постели, уставившись в никуда, дни, когда его разум блуждает, но он учится лучше понимать. Он воскуривает благовония и делает дыхательные упражнения, а иногда отваживается на следующий шаг глубокой медитации и на самом краю своего восприятия оценивает свое тело. Он знает, что если он хочет двигаться дальше, ему нужно знать все свое тело как свои пять пальцев. Полный контроль требует полного понимания. Ему нужно избавиться от всех иллюзий и обнажить тело перед самим собой. И тогда ему придется разрушить все границы, которые его разум построил подсознательно, чтобы он мог научиться их намеренно восстанавливать и контролировать, и чтобы эта жизнь снова стала его. Он достигает немногого, но даже это малое — неприятный, тошнотворный опыт: изучение от своего изуродованного тела. Истина требует признания. Это означает, что он больше не сможет притворяться или игнорировать, даже подсознательно. Это означает принятие того, что это реально и неизменно и это навсегда. Старейшины предписали ему три года уединения, чтобы он раскаялся, сожалел и не навлекал дальнейшего позора на клан или большего вреда на себя. Сичэнь напоминает ему об этом за несколько дней до даты окончания наказания, случайно, на пороге осени. Ванцзи оказывается застигнутым врасплох. Неужели прошло три года? Он не считал дни. В его памяти так мало воспоминаний, на которые можно было бы опереться, и он не доверяет своему восприятию: единственный устойчивый якорь — это А-Юань: А-Юань принадлежит миру. Ванцзи до сих пор не смог разобраться со своими мыслями и тревогами. На самом деле он не пришел ни к какому выводу. Он действительно не мог думать. Он не позволял себе думать. Он не восстановил свои силы. И, как он понимает, мало что меняет мысль о том, что ему позволено уйти, когда он едва может добраться до двери цзинши. Как кто-нибудь может подумать, что можно двигаться дальше? Люди двигаются дальше? Он не думает, что его отец когда-либо делал. Кажется совершенно жестоким указывать дату окончания скорби. Даже сейчас, когда он предоставлен самому себе, своей собственной боли, своему предательскому разуму, не имея возможности сделать достаточно, чтобы отвлечься, его разум блуждает. В эти тихие моменты ничто не отвлекает. Раньше он ненавидел отвлекающие факторы, но теперь он отдал бы все за мгновение забвения, но убежать от себя некуда. Как бы он ни старался, его разум возвращается к исходной точке. Как бы он ни старался, боль все равно преодолевает любые барьеры, которые он способен преодолеть. Как бы он ни старался, он все равно скучает по Вэй Ину. Может быть, он недостаточно старается. Но как он может, когда он хорошо знает, что просто нет ничего, ничего, что могло бы заставить его забыть или вернуть то, что он потерял. И все же, как полный дурак, он не может избавиться от этой извращенной, упрямой надежды, которая живет глубоко внутри него.