we could be immortals

we're at the start

the colors disappear

i never watch the stars

there’s so much down here

— lorde, yellow flicker beat

i. emma

В закоулке Коринфа есть небольшая фотостудия, кусочек нормальной жизни с розовой росписью приветственного знака и цветами в окне. Это причудливо, ярко и красиво, и Саммер должна пойти туда, чтобы заплатить свадебному фотографу за часы, даже если свадьбы никогда не было. Она входит, и такое чувство, будто входит в чей-то дом без приглашения. — Привет? — спрашивает она, осматривая пустые прилавки и полки, заставленные сверкающими фотографиями жителей Коринфа. — Кто-нибудь есть? Задняя дверь открывается и появляется девушка, не намного старше её, с длинными каштановыми волосами и усталой улыбкой. На ней обычная одежда, джинсовая куртка и розовое платье. Глаза Саммер замечают застиранные пятна засохшей крови и незашитые разрывы на куртке. — Чем могу помочь? — спрашивает девушка, тасуя бумажки на прилавке, когда Саммер приближается к ней. — О, вы наследница Ландсдоуна, верно? — Да, — неловко повторил Саммер. Девушка смотрит на нее так, что ей кажется, что ее душу обыскивают. — Я Саммер Ландсдоун. Я здесь по поводу моей свадьбы — её не было, так что я хотела оплатить заказ моих родителей. Девушка внимательно изучает её, её карие глаза ярки и полны желаний. — Нет нужды, — говорит она после долгого молчания, — я не беру у рейнджеров. Саммер замолчала. Рейнджеры получают много бесплатных вещей в Коринфе, в основном еду и тому подобное, просто за то, что они такие легко узнаваемые герои, но она никогда не слышала о том, что они получают бесплатные фотографии. — Мои родители сказали вам это? Потому что, поверьте мне, я могу заплатить за это… — Я уверена, что можешь, — говорит девушка, предлагая ей маленькую улыбку, когда она поднимает коробку. Брюнетка худенькая, но поднимает ее без проблем. — Но ты не обязана. Спасибо, что заглянула. Это очевидная просьба уйти. Саммер остаётся. — Могу я спросить ваше имя? — уточняет она, потому что, по крайней мере, она сможет попросить Доктора найти ее домашний адрес, чтобы отправить ей цветы или что-то в этом роде. То, что она уйдет, не заплатив, вызывает у нее беспокойство, привычка, которую она подхватила или от постоянного наличия денег, чтобы разбрасываться ими, или от того, что стала лучше после апокалипсиса. Девушка не смотрит на нее, когда бросает коробку на пол в задней комнате и вталкивает ее внутрь своей ногой. — Эмма, — говорит она, имя заполняет комнату. — Эмма Гудолл. Когда она оборачивается, ее улыбка возвращается — это улыбка для клиента; Саммер признает это — и она показывает на партию визитных карточек, лежащих на кассе. Саммер тяготеет к ним, берет одну из них из чистого любопытства — Эмма Гудолл, фотостудия «Phoenix» написано там розовыми буквами, в окружении цветов. Хотя имя задевает что-то внутри нее. — Ну, я… — она останавливается, затихая, потому что слова застряли у нее в горле. Она собиралась что-то сказать, но не может вспомнить, когда смотрит на Эмму. — Спасибо за… Она не уверена, за что благодарит ее. Эмма улыбается ей из-за прилавка. — Все в порядке. У меня много отмененных свадеб, правда. Не проблема, — её голос легкий, но её слова окрашены в печаль. Саммер ищет и нигде не находит фотографий Эммы. Она интересно, был ли у нее муж или жених, или просто парень, которого она любила. Или девушка, которую она любила. Люди, с которыми она не могла остаться, люди, которые умерли. Люди, которые оставили ее. Люди, которых она оставила. Апокалипсис не оставляет много места для свадеб. Глядя на эту девушку в окровавленной джинсовой куртке, Саммер думает, что она понимает это лучше, чем большинство. — Спасибо за потраченное время, — говорит она, наконец, со всей серьезностью. — Я действительно ценю это. И мне жаль, если мои родители были… — мои родители, это то, как она хочет закончить эту фразу, но это кажется грубым, и Эмма прерывает все смехом. Это только наполовину настоящий смех, но звук сладкий и чувствуется, как возвращение домой. — Должна сказать, — говорит Эмма, — Я не понимаю, как они тебя вырастили. Без обид, но это не те люди, у которых, по моим ожиданиям, родился бы желтый. То, как она говорит желтый, звучит, как будто она говорит сильный, или добрый, или смелый. Слова проникают в сердце Саммер, задерживаясь там, как старый друг, как игрушка, с которой она перестала играть, но никогда не переставала любить. Эмма посылает ей улыбку, чувство желтого значит для нее больше, чем просто цвет спандекса незнакомца. — Я была очень похожа на них, — признает она. — Но потом Венжикс и — я думаю, я выросла. Большинство из нас. Большинство из нас больше не такие. Даже ее родители больше не такие. Эмма смотрит на нее задумчиво. — Война, как правило, раскрывает людей, — говорит она, ее голос низкий, как будто она рассказывает Саммер секрет, хотя это кажется общеизвестным. — Показывает нам, из чего мы сделаны, глубоко внутри. Ты сильная, Саммер. Ты не была бы желтой, если бы не была такой. Саммер прокручивает слова в своей голове, ощущает, как Эмма смотрит на нее, чувствуя, что ее проверяют, как будто Эмма ждет чего-то от нее, чтобы найти ответ на головоломку, которую, она не помнит, как пыталась решить. — Спасибо, — сказала она, наконец, медленно, не зная, что на самом деле означает благодарность в этом контексте. — Могу ли я спросить… почему вы кажетесь знакомой? — она не сдерживается, любопытство вырывается из ее нормальной социальной грации. — Простите, я просто — я чувствую, что слышал ваше имя раньше. Эмма склоняет голову, задумываясь. Саммер кажется, что она уже знает ответ. — Просто одно из проходящих мимо лиц, я думаю, — говорит она, что означает, что она знает ответ и не собирается говорить ей. — В конце концов, я единственный профессиональный фотограф Коринфа. Это правда, только потому, что в Коринфе недостаточно людей, чтобы большинство отраслей промышленности были конкурентоспособными. Тем не менее, Саммер не может избавиться от чувства, что есть что-то еще. — Что заставило вас открыть фотостудию? — спрашивает она в надежде добраться до чего-то реального, чтобы развернуть слои вокруг этой девушки с яркими глазами и кровью на куртке. Эмма кусает губу. Это жест, напоминающий школьницу, из другого мира, где важны такие вещи, как тесты и вечеринки. От этого у Саммер болит сердце. — Сохранение воспоминаний важно, не так ли? — говорит Эмма, ее пальцы кружатся вокруг воздуха перед ее грудью, как будто она привыкла к чему-то, за что может держаться. — Если мы не будем помнить людей, которых мы любили, жизни, которые мы прожили — завтра они все могут исчезнуть. Ее улыбка горька; Саммер знает, о чем она думает. Венжикс может напасть завтра, и рейнджеры могут потерпеть неудачу, и миру придет конец — снова. Никого не осталось, чтобы вспомнить такие вещи, как свадьбы, фотографы или даже фениксы. Она вдруг почувствовала себя маленькой, словно ее поглотила эта комната с блестящими фотографиями и ничего настоящего, кроме девушки в розовом платье и джинсовой куртке. Ей кажется, что они могут потерпеть неудачу в защите Коринфа, в борьбе с Венжиксом, в спасении мира. Стоя в этой маленькой фотостудии, глядя на девушку с теплыми карими глазами и секретами внутри, неудача кажется неизбежной. Такое чувство, что это из-за татуировки на коже Эммы, такой же как и на ее собственной. Саммер хочет остаться, задать больше вопросов, очистить воздух и разум, но у неё остался только один вопрос. — Как вы сюда попали? — спрашивает она, смягчая голос, глядя на лицо Эммы вблизи. У всех есть болезненные воспоминания о приезде в Коринф, она знает из своего опыта. Ее собственные оставили ей шрамы и сердечную боль, которая, как она думает, никогда не уйдет. — Так же, как и все мы, — говорит Эмма, ее улыбка исчезла, а глаза потемнели. — Села на автобус. Слова звенят в тишине. Саммер не может найти больше вопросов, чтобы узнать что-то еще, или каким-либо способом настаивать на оплате, так что она прощается и возвращается в гараж, одна из визитных карточек Эммы остается свернутой в её руке. Когда она приходит домой, Скотт там один, все остальные тренируются или изобретают, или что там делает Зигги. Наверное, раздражает К. — Длинный день? — спрашивает он, увидев выражение на ее лице, когда она входит — она может догадаться, как выглядит, потерянная в мыслях и наполненная невыносимой, необъяснимой грустью. — Что случилось, Саммер? Я думал, ты просто идешь в фотостудию. Саммер предлагает ему визитку. — Знаешь Эмму Гудолл? — спрашивает она, наблюдая, как он ломает голову над картой. — Она отказалась от оплаты, потому что не берет денег с рейнджеров. — Это не странно, — указывает Скотт, но когда он смотрит на нее, его лицо затуманено. — Я ее знаю. Помнишь лекцию К о прошлых командах рейнджеров в Коринфе? Глаза Саммер расширяются, и она произносит в один момент со Скоттом, — Мегафорс. Мегафорс, которые сражались с Армадой. Мегафорс, которые спасли мир от инопланетного вторжения только для того, чтобы увидеть, как она падёт от вирусного вторжения менее пяти лет спустя. Мегафорс, с оставленными ключами рейнджеров, собирающими пыль в старом сундуке в гараже, который они со Скоттом нашли запертым в шкафчике. Мегафорс, которые погибли, пытаясь спасти мир. Все, кроме двух — серебряный, который восстанавливал свою родную планету и услышал о вторжении слишком поздно, чтобы спасти своих друзей, и розовая, основавшая фотостудию в Коринфе. Саммер смотрит на их команду за компьютером и поражается, насколько сильно на нее похожа их желтая — светлые волосы, яркая улыбка, безграничная энергия. Ей интересно, что думала Эмма, когда смотрела на нее, удивляется, как она добралась до Коринфа живой, когда все ее друзья умерли, удивляется, почему она до сих пор носит ту же джинсовую куртку. Интересно, что думает Эмма, наблюдая, как новая команда пытается спасти мир, который она не смогла. Интересно, почему она дала им ключи от рейнджеров. Интересно, что она думает о том, что у них нет розового. Она не возвращается в фотостудию, но сохраняет визитку. На всякий случай.