Задохнись мной

      — Ты думаешь, после этого она будет называть тебя отцом? Ты похитил её, разлучил с матерью…       — Ей всего год, она даже ни о чём не вспомнит, если её дохрена правильный дядя ничего не расскажет. Я сменю ей документы, имя, фамилию. Всё.       Максим покажется в гостиной, когда разговор этих двоих уже зайдёт в тупик. Врождённая дипломатичность Владислава находилась где-то в шаге от того, чтобы сложить свои полномочия и убраться восвояси. В конце концов, договориться с Андреем чаще всего было сложнее, чем с целой японской делегацией без словаря, переводчика и чувства такта под рукой.       — О, а вот и наш беглец. Макс, скажи, тебе какое имя больше нравится: Снежана или Мария?       — Даздраперма*. Какого чёрта вы устроили в моей комнате?       Андрей хватается за образ младшего брата, как за спасательный круг, желая поскорее оказаться на поверхности. Эти словесные баталии ему уже порядком надоели, равно как и заступничество Влада.       Произошедшее даже будучи шуткой, было бы печально, а уж в пресной реальности смотрелось и того хуже. Мериться горем — это как притащить в пятом классе линейку в школьный туалет и смеяться над теми, у кого окажется на пару сантиметров меньше твоего. Неблагодарное занятие. Но Андрей никак не мог отделаться от чувства, что у него даже пережёванный кусок вынимают из глотки.       Влад имел всё: свою клинику, авторитет, любовь прессы и внимание обоих родителей. В свои двадцать девять ему для полной картины счастья не хватало только семьи и деток. Троих. Троих, чтобы всё как у его отца. Всё как у людей. И это не оговорка. Андрей ненавидел мать не за то, что она изменяла мужу, а за то, что вовремя не додумалась начать предохраняться. Он предпочёл бы вовсе не появляться на свет, чем носить гордое звание Выродка.       Пока Влад носил белоснежные халаты и шапочки, Андрей таскал груз чужой вины у себя за плечами. Отвечал за то, к чему не был причастен. Терпел боль.       И всё бы ничего, детские травмы давно срослись. Шрамы не видны за новой, искусственно созданной, и держащейся на честном слове отца, иллюзией семьи. Но Владу и этого оказалось мало, он заимел ещё одну пагубную страсть. Страсть к его девушке.       Кристина была ярким, слегка затянувшимся приключением. Работала в клинике Влада, строила глазки медбратьям, любила выпивку и хороший секс. Кто бы мог подумать, что именно она, такая донельзя неправильная, вся в иголках и шероховатостях, ссадинах и порезах, въестся в его сознание похлеще любых седативных и транквилизаторов. Кто бы мог подумать, что именно она родит Андрею девочку. И сбежит с ней. В одночасье.       Андрей скривит какую-то скомканную мину, мол, он тут вообще не при делах. Максим всегда его немного забавлял: отец старательно пытался слепить из младшенького, как из глины, усовершенствованную, более управляемую версию Выродка. Ему даже порой казалось, что ещё пару лет, Максим набьёт руку и самовольно его пристрелит… Так сказать, прикончит конкурента.       Но по себе людей не судят.       — Максим, успокойся. Это для ребёнка. Ты же знаешь, наша мать ничего не доводит до конца. Ремонт в гостевой ещё не закончили, а ребёнку нужно где-то жить, — спокойно поясняет Владислав, где-то очень глубоко внутри радуясь появлению более толкового собеседника.       — Какой ещё ребёнок? — Максим переводит возмущенный взгляд с брата на брата.       — Ну как тебе сказать… Знаешь, когда мужчина и женщина остаются наедине… — Андрей начинает посмеиваться, ловя какой-то необъяснимый кайф от царившего вокруг недоумения. — Хотя тебе, наверное, ещё рано о таком знать. Вот лет через десять…       — Андрей, — обрывает Влад. Странная привычка это, обращаться даже к самым близким по имени. Делить людей по категориям… По сортам. — Андрей хочет сказать, что он год и два месяца назад как стал отцом, и теперь его дочь будет жить в нашем доме. Твоя комната единственная свободная с отоплением и ремонтом, поэтому ребёнка пока поселят туда. До выборов, естественно, никому ни слова, а после мы придумаем, как аккуратно преподнести эту историю журналистам. Надеюсь, к тому времени я смогу вразумить нашего брата…       Не сказать, что это вернуло Максиму хотя бы сносное расположение духа, но раздражение мало-помалу начало отступать. Он потёр рукой переносицу и вновь поднял голову на этот консилиум идиотов.       — Отлично, а вы в курсе, что в столе два вида оружия и годовой запас патронов? Документы для перевозок?       — Все твои вещи у меня в кабинете, можешь забрать, когда посчитаешь нужным.       — А ты у нас просто заядлый коллекционер всего чужого, да? — Недовольный взгляд Андрея устремляется обратно. Казалось, он и за пару лет не успел бы составить и огласить весь список того, что, по его мнению, старший братец ему задолжал. Эта детская ревность въелась так глубоко, словно раковая опухоль.       Влад, как врач, понимал, что такие новообразования неоперабельны.        — Когда закончите грызться — дайте знать, я заеду заберу, что надо.       Максим уже бесконечно скучает по тем двум месяцам, что провёл вдали от дома и от семьи. Можно было бы поднять руки к небу и вломиться: «ну когда же это наконец закончится?», но правда в том, что так было всегда. Сколько он себя помнил, тихие и уютные вечера тут можно было пересчитать по пальцам одной руки. И то, в процессе счёта, эту руку тебе бы, вероятнее всего, переломали.       В целях профилактики, разумеется.       Он слабо представлял себе Андрея в роли отца. Чему он научит ребёнка, да ещё и девочку? Он с Евой-то никогда не ладил, а тут маленькая капризная демоверсия. Жаль только, пробный период с ней не оформить. Сам Максим тоже детей не желал и не жаловал. Из них троих для семейной жизни вообще больше всех подходил именно Влад, но его любимой женщиной была и оставалась госпожа хирургия.       Покидать дом было любимой частью визитов Максима. Он выдыхает, оставляя позади чьи-то невнятные голоса и ругань. Остаётся на воздухе. В тишине.

***

      Люди часто убивают себя в попытке не омертветь. Максим был из тех, кто сначала старательно вытравливал из себя всякого рода привязанности, зависимости, любовь. А затем искал их всюду и не находил нигде.       Любые поползновения вернуть себе людской облик (или хотя бы блик) заканчивались провалом. Твоя фамилия Веточкин, обломись. Голос из детства доносится неприятный, нарочито звонкий, заунывный, протяжный. Максим практически не ощущал эмоций, и потому взывал к первородным человеческим инстинктам. Это несколько сближало его с прочим стадом, заставляло чуть лучше понимать всех тех, в кого он метился при стрельбе.       Он занимался борьбой с шести лет. Время от времени приезжал сюда побить груши, людей, скоротать время…. Раз. Удар кажется недостаточно сильным, недостаточно точным, недостаточно… За пару секунд мысли путаются, и на тех местах, где ранее были цельные предложения, теперь красуется лишь огромная потёртая табличка с надписью «недостаточно». Недостаточно, мой хороший, бей ещё…       Он бил. Бил до потери пульса. Это место было для него сродни монастырю, а сам он тут напоминал вынужденного, бежавшего отшельника. Скупые чувства, скупые слова… Ударов только было не счесть. Именно здесь он когда-то понял, что не всё даётся по факту рождения: на каких-то городских соревнованиях, ещё будучи школьником, Максим оказался повержен мальчишкой из какой-то захудалой деревни на отшибе. Тому даже боксёрские перчатки одалживал тренер — денег на спортивный инвентарь не нашлось.       А ещё через год парня накрыло другое, не менее губительное осознание. Упорная работа тоже не гарантирует результат. Он тренировался по несколько часов каждый день, забил на учёбу, почти не спал… И снова за мечтой не угнался — подвернул ногу у самого финиша. Едва дохромал до заветной линии. Словом, обходя причудливые метафоры, проиграл.       Об этот жизненный парадокс Максим тогда едва все зубы себе не сточил. А потом внезапно понял, что не труд сделал из обезьяны человека. Не труд, а он сам. Человек достигает чего-то только если позволяет себе этого достичь.       Как быть, если ты — дерьмо? Нужно просто взять и перестать им быть. Перестать поступать как кусок дерьма. И всё.       — Вставай, ты же хочешь вернуться к отцу. Он мёртв, а ты жива, и если хочешь таковой оставаться, то между мёртвыми и живыми всегда… всегда выбирай себя. — У Максима иммунитет на такого рода лица и такого рода глаза. Она сломана, изранена, покорёжена, побита… Но жива. Благодаря ему. — Ну, чего ты расселась? Вставай, кому говорю!       Воспоминания часто откладывались на «потом», как сладкие подарки, мандарины или конфеты на Новый год, делая ожидание застолья всё более и более невыносимым. Они же заставляли его чувствовать. В основном, ярость. Но и это в масштабах его пустот было завидной частотой вещания. Эта злость, как чума, заползала в каждую клеточку. И самое отвратное было злиться ни на следователя, ни на отца, ни на рок судьбы. А на себя. Как победить того, кто и без боя бы сдался, будь ты достойным соперником? Как заслужить своё же уважение, если свободы у тебя нет? Ты узник. И ты волен, да. Волен выбирать между чужими решениями.       — Не обязательно орать, чтобы вас слышали…       После очередного удара Максима как хлыст бьёт пронзительное осознание. Два фрагмента мозаики падают рядом, совпадая неровными сторонами, изъянами. Он напоминает себе маленького полоумного Кая из сказки, что под гнётом несчастной ведьмы сложил-таки льдинками слово «вечность».       Молодой человек бросает на истёртые маты перчатки и по привычке берёт не бутылку воды, а телефон. Ищет нужный контакт, злится, что долго грузит… С каждой секундой решительность утекает, придётся поторопиться. Кажется, что нужно сесть и подумать… Не дёргать людей своими блядскими затеями, не волновать чужие умы внезапно разбушевавшейся фантазией. Утихомирить пыл.       Возможно, Максим просто хотел найти себе проблемы поинтереснее, чем выборы отца. Возможно, он цеплялся за это, чтобы ненавидеть, бояться, исследовать кого-то кроме себя.       — Алло, привет. Да, в городе… — Максим начинает искать глазами часы в большом зале, но находит только парочку потных тел буквально в нескольких метрах от себя. Ребята тренировались усердно, кто-то даже готовился к соревнованиям. — Мне нужна информация и, по возможности, фото одной девушки… В прессе про неё ничего нет, я смотрел с полгода назад. После одного покушения отец не выходит с ней никуда… Саму прячет, интервью не даёт… Видео какое… Пригодится всё. Срочно.

***

      Максим ступает в каком-то своём ритме по застеленному ветхими коврами полу. Убрали бы они с него этот мусор… больше пыли сыпется, чем возникает толку. Одна имитация. Он двигается чересчур рвано. То быстро, то как в замедленной съёмке. Словно торопится-торопится и внезапно забывает зачем. Но зачем само вспоминает себя, и совсем скоро он возобновляет прежний спешащий ритм.       Он торопился туда, куда уже в любом случае опоздал. Лет так на девять-десять.       Наверное, он поэтому тогда и не пристрелил её. Чтобы было о чём думать и рассуждать ночами, о чём сетовать, переживать и чем гордиться.       Он не для неё это сделал, а для себя.       — Эй, — он окликает какую-то женщину в коридоре. Максим не сильно утруждал себе тем, чтобы запоминать их имена. Всё равно уйдут. Повезёт, если на пенсию, а не на тот свет. — Тут у вас недавно новенькая появилась. Невысокая такая, волосы тёмные. Не видела её?       — Здравствуйте, рада, что вы вернулись. Лизу? Видела, как же, она в детской, шкафы под игрушки готовит для малютки, — улыбается женщина, отрываясь от ведра с водой и тряпкой и убирая рукой кудрявую чёлку со лба. — А что-то случилось? Она что-то натворила?       Максим не считает нужным отвечать, он подрывается с места, будто пол под его ногами крошится, распадается на атомы, молекулы, частицы… Как в детской пресловутой игре, где мяч — это горячая картошка, а тёмные участки пола — лава. В жизни всё несколько сложнее, но мысль сохраняется — по-прежнему есть вещи и люди, столкновения с которыми стоит, по меньшей мере, опасаться. По большей — не допускать.       Он залетает в комнату, так быстро, одним ловким движением, запирая её изнутри. Ещё секунд семь уйдёт на то, чтобы оторвать Лизу от протирания пыльных поверхностей и заставить примкнуть затылком к стене. Раздаётся приглушённый стук. Она, должно быть, ушиблась.       В этих чертах с трудом угадывается она. В детстве у неё волосы были светлее, щёчки — более пухлые… В памяти Максима тот образ сохранился плохо, стёрся, смазался ещё той ночью где-то на полпути к дому… Зато потом парень с лихвой наверстал упущенное. Во всём интернете не нашлось бы ни единой непрочитанной им статьи о девочке и её семье. Вернее о том, что от неё осталось. Что он от неё оставил.       Максиму стоило больших трудов найти снимки, где можно было бы разглядеть её черты, запомнить. Дело в том, что Лиза занималась бальными танцами, и большинство фотографий было сделано как раз во время соревнований и отчётных концертов. А этот идиотский мир отказывался смотреть на чьи-то ритмичные судороги без кислотного макияжа и причёски. Вот же неженки эти судьи…       Секунду назад в груди что-то обрывается. Такое впечатление, словно страховочный трос не выдерживает, и она, как бы сильно не цеплялась за выпуклости скал, летит вниз. Перед глазами проносится целая жизнь, но жила ли она вообще — большой вопрос. Дышать — еще не значит жить, как стойкость не ознаменует силу. Лиза готова на что угодно, лишь бы он ей поверил.       — Что ты тут делаешь? Зачем пришла? Говори! Отвечай, когда я тебя спрашиваю! Ты, что, думаешь, что можешь так безнаказанно разгуливать по моему дому? Думаешь, если я один раз не выстрелил, то и сейчас промахнусь?! — Максим копил эти слова всё время по дороге сюда, но так и не нашёл пары минут, чтобы немного структурировать их, отсечь лишнее, подобрать нужный тон… отрепетировать подачу. Этот словесный понос местами вселял не ужас, а раздражение.       — Не кричи, не кричи, пожалуйста… Тебя услышат… — Её голос такой же тихий, такой же призрачно мелодичный, убаюкивающий, сглаживающий. Им бы поверхности шлифовать, детей непослушных успокаивать, а не дырки в его характере заделывать — там на каждый сантиметр по паре пропастей приходится. А в них эхом отзывается даже глухой шёпот.       Именно поэтому Максим не умел дарить свет или даже боль. Он только отражал. Эхом.       — Конечно, услышат. Я с тобой в эти шпионские игры играть не буду и уговаривать уйти, как тогда, тоже. Что ты тут забыла? Говори!       — Пожалуйста, не кричи… Пожалуйста… Я просто хотела тебе помочь, просто помочь, правда… — Лиза встаёт на носочки, запрокидывает голову, тянется, когда его рука непроизвольно скользит выше. Хватка как у мертвеца. Ещё и эта проклятая разница в росте как символ их неравноценности.       — Помочь чем? Чем ты мне помогать собралась? — Максим мало-помалу успокаивается. Не то чтобы это ему льстит или радует его, но опасности от девчонки не исходит. Он медленно отпускает, понимая, что она всё равно никуда не денется, не будь на то его воли: по комнате сильно не побегаешь, на окнах стоят металлические решётки… Да, бурное у него детство было. Какое счастье, что оно закончилось.       — Выборы… Я знаю, сейчас идут выборы.       — Идут, да. И при чём тут ты? Хочешь сказать, у тебя есть идеи, как отговорить твоего папашу от участия в них? Ты за этим тут тайно скрываешься? Не вздумай мне врать.       — Нет, то есть, если хочешь, я помогу и с этим, да… Но я знаю про следствие, на тебя завели уголовное дело, и я знаю, кто был человеком, что донёс на тебя.       — Ну надо же. И откуда? Весь следственный отдел не знает, мои люди не знают, а какая-то малолетка…       Максим вообще не понимает, как вся эта свора церберов могла допустить такое. В их доме дочка главного конкурента отца, одного из самых ненавистных людей этого города. Девочка, из-за которой, по его собственным словам, не лишённым некой части выдумки и гротеска, его самого в семнадцать едва не прикончили. Нет, это ж надо… Куда их глаза смотрели?       — Это был Андрей.       Лиза въедается в него глазами так уверено, так резко. Они как будто подхватывают и пропевают её слова: «это был Андрей», «Андрей»…       — Я понимаю, что у тебя нет причин мне доверять и уж тем более верить… Но ты спас мне жизнь, и я хочу отплатить тебе тем же… Я могу помочь тебе. Хочешь, я поговорю с отцом, и он поможет тебе сбежать? Или отговорю его от участия в этих выборах? — Лиза отдаляется на пару сантиметров в сторону и больше не задирает голову так неестественно, в попытке ухватить кислород. Она смотрит прямо, ожидая его вердикта. — Я знаю, что в вашем доме стоят камеры. Посмотри, что делал Андрей в ту ночь, когда ты… ты… был там… — Она пытается подобрать менее удушающее слово для такого действа как убийство, но вовремя отчаивается — обречённая затея. — Это он позвонил в полицию. Не я.       Неожиданно из коридора доносятся чьи-то протяжные завывания, больше походящие на скулёж смертельно раненного зверька. Чей-то громогласный крик отправляется вдогонку. Очень грубо, нечленораздельно. И уже через секунду кто-то ударяется о стену, будто отлетая. Максим подумал бы, что так легко швырнуть куда-то можно только собаку или редкой породы кота — удар по звуку давал понять, что билось что-то живое и тёплое — но в их доме из животных был только он и отец. Однако их редкая порода «ублюдков» достигала более внушительных размеров.       Максим роняет на девушку последний неодобрительный взгляд и подрывается с места, мгновенно отворяя замок, затем дверь…       — Только попробуй, сука! Я шкуру с тебя спущу, слышишь?       Голос отца Максим не спутал бы ни с чем, а уж крик и подавно. Вопли младшей сестры мог бы спутать. Если бы не смотрел на неё, лежащую на полу в истерике…