Задохнись мной

      Ева то ли сидела, то ли лежала на полу в углу коридора, желая втиснуться в каждую щель, с трудом виднеющуюся под шероховатостью обоев. Но по опыту братьев она знала наверняка: отец и в аду бы её отыскал. Ева, вероятно, поэтому и не продолжила свой забег, не рванула к лестнице, предпочитая забиться в угол прямо тут, до того, как отец затащит её в одну из пустующих комнат и хорошенько накажет.       Где-то очень глубоко она уже смирилась с этой участью и глухо надеялась на то, что сегодня он будет куда-нибудь торопиться.       Виктор без труда придавал живительную оболочку всему тому, что годами вызревало у него внутри. Его чертята, несмотря на внешнюю злобу, ликовали всякий раз, когда кто-то из семьи нарушал действующие запреты и правила. Ибо когда дело доходило до обучения и воспитания, они с аппетитом глотали, даже не жуя, горькие плоды в виде детских страданий.       И регулярно просили добавки. Ненасытные твари.       Ева была в отчаянии. Отчаяние часто служит отправной точкой личностного роста. Когда чаша кипения оказывается переполнена и человек опускается на самое дно, чаще всего он стремится оттолкнуться от этого дна, всплыть на поверхность и набрать побольше воздуха. Но Ева по-прежнему оставалась в воде, удерживаемая звонкими цепями и уговорами: «тебе не нужен воздух, тебе и тут хорошо».       — Только попробуй, слышишь? Я ноги тебе переломаю! Ты не то что убежать не сможешь — ссать будешь ходить, когда тебе разрешат!       Повисает пауза. Ева плачет так громко, так отчётливо. Словно рассчитывает на то, чтобы заполнить слезами половину дома и утопить своих мучителей. В мире мужчин, в котором она жила, места для её мнения попросту не оставалось. Вот и приходилось ему бесцельно скитаться, время от времени всё же захаживая в чужие дома, будучи отнюдь не желанным гостем. Почти каждый раз он выгонялся с позором и криками. Изгой.       — Что случилось? Что происходит? Сестра? — Максим замирает где-то позади; его бывшая комната располагалась в метрах пяти от того места, куда пыталась провалиться сестра. Сестра… Слово мелькает в голове несколько раз подряд, Максим будто и не слышал его раньше. Он пробует его на вкус. И тут же сплёвывает. Оно горчит.       — А ты у этой малолетней дряни спроси, что случилось. Она у нас тут побег из Шоушенка затеяла, да? — Виктор даже не оборачивается. Его давно не пугают неожиданные звуки, неожиданные люди… Даже обстоятельства. Уже нет.       Грузный силуэт мужчины так и остаётся нависать над девочкой, что закрывает лицо руками, поддаваясь рефлексам. Ей бы, напротив, позволить запечатлеть на нём пару царапин… оставить шрамы, рубцы. Некрасивых девочек ведь не любят. Некрасивых девочек не хотят. Некрасивых девочек не трахают против их воли.       Но Ева была красивой девочкой.       — Она у нас нынче взрослая, совершеннолетняя, зачем ей теперь семья… А то, что у неё есть обязательства перед этой семьёй, её не волнует, да? Отвечай же! Я со стеной разговариваю? — Он вновь замахивается на неё, и Ева сжимается сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше? Она готовится снести очередной удар.       Максим хочет его остановить, и совсем не хочет для сестры боли. Он не то чтобы любит её, нет, но… это кажется правильным. Но лишь кажется. В том смысле, что, может, зерно разума тут и есть, зарытое где-то прямо в этом месте… Однако с точностью утверждать не получится: оно ведь зарыто, а под слоем земли и копти верных ответов не увидать. Он понимает, как должно быть. Но кому должно и зачем — нет.       — Отец! — На лестнице показывается Владислав, добросердечно освобождая Максима от сомнительных терзаний. Вот он-то точно полон решимости. Его темные брови чуть нахмурены, а белоснежно белая, идеально выглаженная рубашка как нельзя лучше подходит мученику света. Вот он, посланец Бога. Максим зря метился на его место. — Прекратите. — Он, нет, не перехватывает руку Виктора, но подходит так близко, что заслоняет её собой. — Наша сестра просто испугалась, ей нужно время, чтобы всё осознать. К тому же однозначного согласия на брак ещё нет… Нам всем надо остыть. И ещё раз всё взвесить.       Виктор изображает на небритом морщинистом лице недовольство. Его недавняя болезнь плохо на нём сказалась: морщины стали глубже, а волос на голове - чуть реже. Так недалеко и до залысины… Мужчина медленно опускает ладонь, чтобы чрезмерной расторопностью не выдать какой-то мнимой слабости при детях. Он неторопливо меняет свой тон на чуть более благосклонный. Почти что учтиво-милостивый.       — Надеюсь, что ты прав, сынок, и ваша сестра очень скоро одумается. В противном случае я даже не знаю, что мне следует предпринять…       Максим видит смену двух этих кадров и начинает что-то робко осознавать. По крайней мере, его хромое, уставшее, всё в отрепьях мировосприятие подсказывает, какую из этих картин парень хотел бы наблюдать чаще. Влад не был для него идеалом, но то, что он делал, регулярно вызывало уважение.       Уважение на вкус было поприятнее, чем произнесённое им «сестра».       — Я немного вас отвлеку, я тут подумал, что к звонку в полицию может быть причастен кто-то из домашней обслуги. Как можно посмотреть записи с камер внутри дома?       — У начальника охраны должны быть записи… — как-то чуть загружено произносит Виктор. Он и сам был несколько рад тому, что его перебили. Маска хорошего семьянина не позволяла говорить вслух о тех гнусностях, что он периодически творил с детьми. Однако в то же время он боялся прозвучать недостаточно ужасающе перед дочерью.       — Да, я знаю, но он сказал, что без твоего распоряжения не велено никому их давать. Можешь с ним поговорить? Нужно выявить лазутчика до того, как он ещё что-нибудь выкинет. До выборов меньше месяца, нужно быть осторожнее…       Владислав едва сдерживает одобрительную улыбку, кивает брату, мол, молодец, отличная работа. Максим вновь с удивлением обнаруживает, что внутри него теплятся какие-то эмоции. Крохотные, правда. Напоминающие остатки варенья, старательно размазанные по стенкам банки, но всё же эмоции. Он чувствует себя лучше, чем несколько секунд назад.       Он поступил правильно, почти вступившись за сестру. Он поступил правильно, не выдав Лизу.

***

      Ева останется на попечении Влада, привыкшего стойко сносить все девичьи слёзы: несколько лет, проведённых за работой в больнице, приносили свои плоды. Профессиональная деформация. Дозу утешения и принятия девочка получит из рук Лизы, вовремя подоспевшей со стаканом воды. Последняя предпочитала не попадаться на глаза главе дома, когда тот пребывал в едва сносном расположении духа, и потому во время скандала носа из комнаты не казала.       — С-спа-сибо, — только и сможет пробормотать Ева. Видок у неё был поистине ужасным. Длинные светлые волосы прилипали к умытому слезами, как солёной желчью, лицу. Выглядели так наигранно неопрятно: не сразу было заметно, что выдрали небольшой клок волос. Синяк на щеке всё-таки проступил, но не критичный. Её ещё долго будет трясти как в предсмертных конвульсиях.       Кажется, на Рождество Ева загадает себе рак.       Максим следил за этой картиной с помощью камер. Он ловил себя на мысли, что видя это, почти ничего не испытывает. Для многих чувства служили ориентиром. Благодаря им люди осознавали, куда им идти и что делать. Но когда-то давно эти чувства в унисон вопили о том, чтобы он прекращал их травмировать. Макс тогда чуть не оглох от этого крика. Или оглох. И перестал их слышать.       Но в моменты, когда эмоции проступали, он без раздумий им отдавался. Он хотел хотя бы изредка чувствовать себя живым.       Он соврал отцу о том, что ему не давали просматривать камеры. Ему не давали лишь те записи, что были сделаны в личных комнатах домочадцев, то есть увидеть гипотетический разговор Андрея не представлялось возможным. К счастью, Виктор не стал долго вдаваться в подробности и бросил что-то в стиле: «дайте моему сыну всё, что попросит». Остренькая формулировка, но Максима научили аккуратно обходиться со всем хрупким.       Интересно, она и впрямь была так преисполнена благодарности? Неужели Лиза действительно понимала, как он тогда рисковал? Как вообще с этим рабовладельческим строем у них в семье Максим на такое осмелился… Герасим вон Муму утопил, барыню побоялся ослушаться. А Максим отцу вознамерился перечить, отпустил её… Даже увечья в подарок не оставил, как его учили.       Воспоминания о той ночи навевали страх, заставляли сердце биться чаще, а мозг - бормотать что-то невразумительное… Хорошенький адреналин. Сладкий.       Максим потирает уставшие глаза и зевает. Снова. Мягкое кресло под ним было выполнено из кожи и не давало телу дышать. Техника, как назло, работала через раз, очевидно, перегрелась за время его лихорадочных поисков, с перерывами на то кино, что разворачивалось в коридоре, с Евой. Два месяца назад…. Два месяца. Записи должны были сохраниться, это не такой большой срок.       К счастью, он точно помнил, что в ту ночь Андрей ночевал дома. Они все ночевали тут. Слишком много проблем навалилось тогда, нужно было всё решать слаженно и оперативно. По телефону так вряд ли получится. У них и вживую-то хреновенько вышло.       — Давай же…       Датировка, наконец, совпадает и Максим не может понять, чего он боится больше: найти то, что искал, или не найти. События того дня были скомканы, измяты… Во всей этой суете Максим запомнил лишь то, что стрелял непривычно легко. Палец сам нажал на курок. Сознание даже не встрепенулось.       — Добрый день, да, — на этой записи Андрей всё-таки говорил по телефону, но этот звонок больше напоминал дежурный. Отчётность какая-то, быть может. — Сегодня ночью был убит Евгений Наумов. Заявления о пропаже ещё нет, но к утру оно у вас появится. И я знаю, кто убийца…       Максим мгновенно остановит запись. Он досмотрит её до конца. Разумеется, точно досмотрит. Но пока ему нужно немного привести в порядок этот шквал мыслей. Он словно отворил запертый столетиями чердак, и из этого чердака на него полетели мыши, красы, Баба Яга… Баба Яга! Точно!       Он хочет позвонить Лизе, но вовремя воспоминает, что номером её не обзавёлся. Придётся назначать встречу лично. Им нужно поговорить. И желательно на нейтральной для двоих территории.

***

      — Привет, — Лиза улыбается, и эта улыбка ей очень идёт. Она кажется слишком отдохнувшей для человека, что работал в их доме. Убирался, скрывался, слушал все эти терзания, не дыша. — Извини, я немного не рассчитала время — пробки.       Её сумочка расторопно повисает на краю стула, и сама она тоже присаживается быстро. Лиза задержалась минуты на три, не больше. Но Максиму и этого хватило, чтобы извести себя. Белая скатерть, бежевый интерьер. Лиза со всем этим, на удивление, больше сочеталась, чем контрастировала. Максим всё отчётливее понимал, чем её вид при первой встрече показался ему таким неестественным: девушка волосы нарочно перекрасила. От природы она имела светло-русый оттенок.       — Я понимаю, что своим появлением вызвала много вопросов… Но, может быть, мы начнём с чего-то конкретного? Что ты хочешь узнать?       — Дай мне свой телефон.       — Что? — Лиза сразу понимает, что вопрос дурацкий и ответ она на него если и получит, то соответствующий, поэтому задаёт новый. Конкретный. — Зачем?       — Хочу убедиться, что там не включен диктофон или прослушка. Заодно запишу свой номер.       Лиза без возражений протягивает ему телефон, и, пока тот возится, находит взглядом одного услужливого официанта. Она просит у него принести ей гранатовый сок и целых два салата. Максим цепляет это одним ухом и очень скупо усмехается. В неё определённо это не войдёт — слишком маленькая по объёму. Когда он начал измерять людей в объёме?       Хотя это больше метафора. Он знавал людей, что, как воздух, занимали всё предоставленное им пространство. Вот там объёмы, да… А это так, баловство.       — Всё? Ты можешь забрать, если хочешь. Переписки почитать, фото посмотреть… Только верни потом, там видео с концертов важные, мне для ролика они нужны, — спокойно протягивает девушка, провожая взглядом официанта и вновь фокусируя всё внимание на Максиме.       — Ты всё ещё танцуешь?       — Не изображай удивление, ты знаешь, что да. Ты ведь искал обо мне информацию. Как тебе, кстати, фото с фестиваля? Я там так себе получилась, но зато там волосы уже крашенные. И брови тоже… — Лиза вновь улыбнулась, кажется, предаваясь счастливым воспоминаниям. Она любила танцы больше всей своей жизни. — Извини. Я просто хотела сказать, что лучше бы тебе сменить своего хакера…       Максим выдерживает небольшую паузу, чувствует себя отвратительно. Чувствует себя дураком. Она хотела, чтобы он её узнал. Это не его проницательность, это её уловка. Он, как безмозглая рыбка, поддался инстинктам и попался на крючок… Играл в игру, не зная правил.       Обречён был проиграть.       — Откуда ты узнала, что в полицию позвонил Андрей? Во всём доме стоят глушители, записи с камер бы ты не достала.       — Это случайно вышло… Я просто разговор подслушала, пока убиралась. Больше времени ушло на то, чтобы придумать, как доказать тебе это.       В их пространство методично и обходительно, но крайне резко вторгается официант, бережно опуская на стол сок и две тарелки с салатами: одну перед Лизой, другую перед Максимом. Последний недовольно прокашливается, собираясь возмутиться, но девушка вовремя перебивает его намерения, произнося короткое «благодарю» и возвращаясь к собеседнику.       — Если не хочешь, просто отдай мне. Не стоит хамить.       У Лизы, вероятно, сформировалась какая-то идиотская привычка учить его жизни. Но Максим поговорит с ней об этом чуть позже, сейчас есть дела поважнее. Он пренебрежительно отодвигает от себя тарелку с «Цезарем» и торопится вернуться к душещипательному разговору.       — Зачем тебе это? Если ты такая продвинутая, что ж ты просто не нашла мой номер, не позвонила? Что за страсть к шпионским играм?       — Мне хотелось посмотреть на всё это изнутри… На людей, что тебя окружают. — В глазах Максима отпечатывается ещё ряд вопросов, но он их не задаёт, принимая позицию наблюдателя. Отец учил: чем меньше говоришь, тем слова звучат увесистее, весче. Люди не любят, когда кто-то много болтает. — Я думала, что много пережила, много видела… Как сначала мама умерла, потом… потом… ты… Стёпа, в общем, его тоже не стало. Да и вообще много всего было… Там и спорт, и… Но моя жизнь — это всё равно свадебный торт, по сравнению с тем, что творится у вас… Комната, которую я готовлю, предназначается для ребёнка, которого твой брат разлучил с матерью. Я понимаю, он зол… Но ему ведь не нужна эта девочка, он просто злится и всё. Это хорошо, если ваш отец не возьмётся её воспитывать, как Еву. Ты видел её колени? Она часами стояла на гречке за неидеальные отметки, поведение. Иногда за то, что недостаточно приветливо поздоровалась. А её синяки по всему телу?       Максим вдумывается и с грустью понимает, что ему, конечно, досадно… Но не до такой степени, чтобы что-то выдумывать и предпринимать. Справятся как-нибудь сами. Раньше ведь как-то справлялись.       Лиза перестаёт есть, аппетит как-то разом пропадает. Хотя за этот день она ела в первый раз и силы были ещё нужны: вечерние тренировки никто не отменял. Можно было бы, конечно, их пропустить, если бы она сама их не вела.       — Ну да, с твоей праведностью, тебе, вероятно, только Влад бы и угодил… — недовольно бормочет Максим, позабыв о стратегической осторожности. Он как-то слегка расслабляется, что ли…       — Человек без целей в жизни, что заполняет пустоту внутри дурацкими правилами? Правила этикета, морали, правила ведения бухгалтерии и влажной уборки… Вы чем-то похожи с ним, кстати.       Максим невольно усмехается. Когда уголки его губ ползут в разные стороны, мозг как-то странно изумляется. Странно, что эти мышцы на лице у него ещё, как эмоции, не атрофировались.       — Ты не боишься говорить такие вещи?       — Какие? Правдивые? Мне кажется, в твоём мире так много лжи… Я хотя бы с тобой откровенна.       — Допустим. А что насчёт выборов? Я хочу, чтобы твой отец снял свою кандидатуру, — он вроде заканчивает мысль, но тут же поспешно прибавляет: — Это было твоё предложение.       — Да, я помню. Я поговорю с ним, если ты просишь, но… Ты уверен, что хочешь именно этого? Я слишком долго находилась в вашем доме, чтобы не понять одной простой вещи: вы все живёте желаниями отца. А что насчёт твоих собственных?       Она бьёт, и этот удар приходится куда-то в область сонной артерии, почти что насквозь её пробивая. Меткая девочка, руки бы ей оторвать… Меткая, но искренняя. Она права. Максим не мог быть уверенным в правдивости её слов, но она говорила гадкие вещи. Когда люди лгут, они обычно пытаются закормить тебя лестью, иногда даже до урчащего несварения в желудке, до язвы, до смерти.       А во время разговоров с Лизой он то и дело оставался голодным.       — У тебя нет того, чего я хочу.       Лизу это, кажется, немного задевает, и она тихонько пожимает плечом. Мол, не очень-то и хотелось. Отводит взгляд в сторону… Затем пялится в тарелку, тычет в неё вилкой, задумчиво выбирая кусочек покрасивее.       — Может быть… Но я хочу, чтобы ты знал, что я очень тебе благодарна. Не знаю, как ты нашёл тогда силы, потому что своими глазами увидела, на что способен ваш отец, и… Вся эта жестокость… Если я могу что-то для тебя сделать — скажи. Не обязательно сейчас… Можешь звонить мне в любое время. Я хочу стать тебе другом, Максим.       Ещё одна пауза повисает в воздухе. Он не знает, что ей ответить, не знает, чего хочет, и даже не знает, что такое дружить. Максим себя чувствовал идиотом в стране мудрецов. Он этот… Апатрид. Чувак без гражданства. И, как выяснилось, без собственного мнения. Хотя, постойте, кое-какие соображения его мозг всё ещё был способен сгенерировать самостоятельно.       — Тебе нужно уйти из нашего дома.       — Я сделаю, как ты скажешь… Но учитывая, что даже айтишник у тебя так себе, лишние глаза и уши в доме, в котором ты теперь не живёшь, всегда могут пригодиться…       Максим тяжело выдыхает, размышляя ещё над чем-то… Неожиданно её телефон, им попустительски брошенный на край стола, зазвонит. Лиза тут же привстанет, поднимая трубку, но парень успеет ухватить глазом лаконичную надпись «папочка». Мило. Если, конечно, это и впрямь отец.       Лиза ненавязчиво извинится: её уже ждут в студии, ей давно было пора бежать. Пообещает поговорить с отцом и скажет звонить ей в любое время. И что-то ляпнет ещё про доверие, про то, что хочет его заслужить… Максим останется один. С горой вопросов и терзаниями. Кажется, его демоны вот-вот сорвутся с цепи. Надо бы устроить им своевременную кормёжку.