Задохнись мной

      Сказать, что Андрей был обескуражен, — ничего не сказать. Он настолько породнился с мыслью о том, что эта выходка сойдёт ему с рук, что на душе даже лёгкого чувства стыда не возникало. Лишь яростное раздражение на фоне подспудного страха: Макс мог и семье об этом рассказать, с него, идиота, станется.       Андрею было целых двадцать восемь годиков. А ел он до сих пор, нет, не с ложечки. Из чужой миски, заботливо опрокинутой отцом.       И Андрей помнил, что есть следует аккуратно, мордочкой в пол, не пачкая и не царапая новенький папенькин ламинат.       — Да. И что? От меня тебе что надо?       Андрей ненадолго забежал в кабинет: следовало забрать кое-какие документы по бизнесу. Тому, что считался легальным. На них с Максимом была оформлена довольно крупная строительная компания: надо же было как-то оправдывать перед прессой непростительно дорогие костюмы и новенькие швейцарские часы. Дочь Андрея только вчера ночью была перевезена сюда, Максим ещё не успел поинтересоваться у подосланной шпионки, как там обстоят дела с девочкой. Но тут и дураку было понятно, что лучшее, что может ждать годовалого ребёнка у них дома, — это одиночество. О худших вещах девочке расскажет Ева, если к тому времени не разучится говорить.       Максим предусмотрительно замер в дверном проёме, облокотившись плечом о деревянный косяк и преграждая путь «на волю» своему собеседнику. В дальней части коридора был слышен тихий скрип и редкое бульканье — служанка протирала картины. Раритет. В остальном всё глухо, можно было неторопливо беседовать.       — От тебя — ничего. Я просто хочу быть уверенным, что в следующую секунду мне не воткнут нож в спину… А ты тут, как выяснилось, первый среди желающих.       — А тебя это так удивляет?       — Меня могли посадить! Ты это понимаешь?       — Не посадили бы… Я только наводку им дал — никаких фактов, это следователь упрямый, до последнего под тебя копал. Я ж не дурак, на нары тебя отправлять.       Максиму почему-то ни капельки не становится легче. Он с детства Андрея недолюбливал, ведь эта дурацкая игра в клонирование и подражание ему осточертела ещё в первые несколько месяцев. Он должен был стрелять так же метко, как Андрей. Должен был учиться не хуже того. Должен был быть умнее, солиднее, круче. Реагировать — быстрее. Бежать — стремительнее. Говорить — громче. Андрей был для него спортивным турникетом, до которого то и дело приходилось тянуться. До разрыва костной ткани и мышечных связок. Мучительно. Долго.       Всё потому, что Максим был родным сыном, а Андрей — нет.       — Тогда нахер ты это всё затеял?       — Ты правда хочешь об этом поговорить? — это звучит скорее не как вопрос, а как вводная конструкция. Возмущение, с которым Андрей это произносил, очевидно, уже не даст ему остановиться. — Ты вечно мешаешься под ногами. Когда у тебя что-то получается, то Макс молодец, Макс герой. А когда нет — то это я плохо научил, вовремя не помог, не подтёр мальчику жопу. Меня это достало! Я хотел хоть что-то сделать сам, сам разобраться с конкурентами на этих чёртовых выборах. Чтобы ты не совал нос в мои дела… Чтобы…       Чтобы не делиться успехом. В одиночку до отвала нажраться плюшками. Съесть их так много, как только влезет. Только Андрей не учёл, что с непривычки легко получить заворот кишок. Или заработать сахарный диабет… Язву, в конце концов.       Мужчина немного теряется и пытается подобрать слова или даже сочинить свои… Внутри теплится то, что очень трудно упаковать в словесную тару, придать плоть. В фильмах ужасов редко какое чудище разыскивают по фотороботу и образцу — для каждого человека монстр готовит персональный ад. И попробуй укрыться от его гнева…       Для Андрея младший брат если не чудище, то, как минимум, его массовка.       — Прекрасно. А ты не подумал, что они и впрямь могли что-нибудь нарыть? Что это следствие плохо скажется на репутации, и отца вообще отстранят от выборов? Ты вообще чем думал?!       Максим отпрянул от дверного проёма ещё пару минут назад, совершив несколько шагов по направлению к брату. Максим даже не поймёт, когда именно его ладонь сожмётся в кулак.       Через мгновение Андрей усмехается, замечая эту повадку. Это он его так учил: решать вопросы силой. И как же тошно осознавать, что копия превосходит оригинал. Что рано или поздно, несмотря на все старания, Андрей останется где-нибудь на задворках. Макс — недостойная ему замена.       Он дрессированный щенок, что никогда, никогда не станет волком.       — Мы с тобой оба предпочитаем что-то делать, а не думать. Хочешь подраться? Давай. Но если ты не хочешь нажить себе ещё одного врага, то не суй свой нос в мои дела, я сам справлюсь. У меня всё под контролем. Занимайся тем, чем занимался два месяца, пока шло следствие. Бей свои груши и наслаждайся спокойствием.       — Неужели ты реально так хочешь выслужиться перед отцом?       — Заткнись!       — Заткнусь, как только перестанешь мне угрожать. И с Милютиным я разберусь сам, у меня с ним личные счёты. — Максим выдерживает небольшую паузу, раздумывая над тем, все ли условия собирается огласить в их мирном договоре или что-то всё же ненароком упустил. — И если ко мне ещё хоть раз нагрянет полиция, я не буду разбираться, кто стукач. Я просто сдам тебя отцу, и всё. Будешь сам ему объяснять, чего ты там хотел, чего не хотел и как так получилось.       Андрея ещё долго не отпустит чувство бессмысленной тревоги: как брат вообще додумался посмотреть камеры? А он ведь знал, зараза, где искать. Куда рыть, что копать. В противном случае на поиски правды ушло бы времени побольше. Да и камеры эти в доме работали через одну. Их никто не отсматривал с самого переезда.       Действовал примитивный закон природы: когда есть внешний враг, внутреннего ты уже не ищешь.

***

      Её голос он узнает из тысячи: кричащих, вопящих, молящих… смеющихся и харкающих. Её голосом стоило бы созывать ко сну детей в детских домах и читать им сказки, утешать стариков на кладбище, помогать бездомным, говорить пресловутое «мы сделали, что могли» и плакать, плакать на её плече…       — Да, папа, я поняла. Хорошо. Выведу я её, никто даже не заметит. Не переживай, когда я тебя подводила?       Максим прислушивается. Ещё в далёком детстве, чтобы выжить, он отрастил себе третий глаз и лишнюю пару ушей, запасные барабанные перепонки, бесшумные стопы и, кажется, что-то ещё. Он так привык концентрироваться на чьих-то чужих эмоциях, что напрочь позабыл про свои собственные. Вот Лиза сейчас немного нервная, к слову.       По голосу не слышно — выражение лица выдаёт.       — Всё, пап, я не могу говорить. Целую тебя, пока… — Рука с мобильным телефоном медленно опускается, и всё её внимание сосредотачивается на Максиме, внезапно возникшем из глубин коридора. — Привет, — произносит она, чуть всматриваясь в темноту позади. Будет неловко, если кто-то услышит, как она одному из хозяев дома тычет.       Лиза осталась присматривать за новоиспечённой наследницей, пока нянечка ненадолго отлучилась: девочка вот-вот проснётся и потребует молока, надо успеть его подогреть.       Маленькая Анечка сейчас спала в своей кроватке, щедро одаривая девушку несколькими минутами свободного времени, частично уже потраченного на болтовню с отцом. Малютка, к счастью, не имела склочного характера отца, поэтому спала крепко, не возмущалась. Да и внешностью она, по правде сказать, больше на мать походила.       Максим кивает в знак приветствия, замирая в проходе. Странный разговор он застал, неприятный.       — О чём говорили? — звучит негромко.       — В студии, где я преподаю, есть одна девочка, её семья очень дружна с моим отцом. Девочка талантливая, но ещё слишком мала, чтобы заниматься со старшей группой. Вот я и вызвалась тихонько показать её тренерам во время отчётного концерта… Под шумок поставлю ей танец и выведу на сцену. Зарубежные тренеры не так консервативны, они могут её забрать под своё крыло… — Лиза ловит его тусклый, недоверчивый взгляд. — Не веришь? Можешь приехать посмотреть. Я скину адрес по смс.       Пауза. Максим выдыхает и проходит вглубь комнаты. Он так давно не видел маленьких детей, что даже страшно. Еву маленькую помнил, но так смутно, расплывчато, словно она — акварельное пятно в его биографии, ничего не стоящий манекен. Он смотрит на девочку, на её милую розовую пижамку, на эту дурацкую соску, зачем-то прикреплённую к кофточке пластмассовой цепочкой. Цепью. Он смотрит на неё не из делового или даже праздного любопытства, он просто не знает, какими взглядом на Лизу смотреть. Вот и всё.       — Спасибо тебе… За Андрея. Ты правда очень помогла, — шепчет он едва слышно, опасаясь разбудить ребёнка.       — Я рассорила тебя с братом, странно за такое благодарить. — Девушка едва улыбается, переводя взгляд со спящей девочки на него. — Можешь не шептать, она крепко спит.       Благо-дарить. Максим бы и слова такого не выговорил. Он «спасибо»-то едва промямлил, а тут нечто такое одухотворённое, что скулы сводит. Точно, она ведь верующая, кажется. На всю голову.       — Чтобы поссориться, надо дружить, а у нас с этим сложно.       — Вы с ним совсем никогда не общались?       — В подростковом возрасте много соприкасались, но это всё вынужденно, по делу. Братская любовь, как видишь, у нас не случилась.       Лиза сочувственно кивает, слегка поджав губы, будто бы извиняясь за непрошеные вопросы. Максим хоть и не смотрит на неё, но боковым зрением замечает. Она так внимательно его слушала, реагировала. Это вроде бы даже нормально: слушать того, с кем говоришь. Но непривычно.       — Что там насчёт выборов? Ты поговорила с отцом?       — Я в процессе, это тоже сложно.       Лиза проговаривает это как-то скомканно, чем мгновенно вызывает у Максима яростное чувство вины и жалости, ненависти к себе. Она ведь, возможно, тут по корыстным мотивам и ещё не доказала свою преданность, а он ей так безоблачно доверяет. Про брата тут рассказывает, «благо-дарит». И какой идиот сказал, что лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном? Он, вероятно, в своей жизни так много, как Максим, не косячил.       Из его уст едва не вылетает одна из универсальных и заранее подготовленных угроз, но Максим вовремя останавливается. Меньше пыла, меньше запала, больше рассудительности и ума: он уже сорвался сегодня на брата. В детстве такие передряги оканчивались для них двоих драками. Не будет же он и её лупить, в самом деле.       — Напиши мне вечером, если случится что-нибудь интересное. И будь осторожна.       — Не волнуйся. Я продержалась тут два месяца, пока тебя не было.       — В том-то и дело, что меня не было. А сейчас я здесь, так что будь осторожна. В случае чего, второй раз я не промахнусь.