Задохнись мной

      Его опасения не подтвердились, и манипуляции, затеянные Лизой, сработали как никогда. Иван, очевидно, либо списал их разговор на и без того несносный характер Максима, либо просто дальше не полез в это дело. Ну и хорошо. Одним трупом меньше.       — Ваши движения должны быть уверенными. Уверенность заключается не в том, чтобы рассекать пространство и не видеть преград, а в том, чтобы знать, какие из преград вы можете преодолеть, а какие нет. Не надо толкать рядом стоящего человека в надежде заполучить больше места. Поймите, где именно заканчивается ваше, и займите его собой полностью…       Лиза смотрелась на этой сцене так органично. Этот чёрный спортивный костюм шёл ей значительно больше, чем вычурный наряд гувернантки, а яркий макияж компенсировал чересчур тёмный, неестественный оттенок волос. Она не кричала, даже не повышала голоса. Это ребята напротив неё, подростки лет пятнадцати, старались вести себя тише, уловить каждое слово, каждый звук, каждую мелочь.       Значит, она всегда такая. Какая? Лиза очень много говорила, в то время как в его мире разговаривать было не принято. Да, какие-то реплики доносились до него регулярно, почти не переставая. Но смысла в них было так мало, что требовалась особенная сноровка и годы практики, чтобы сходу начать выдумывать, что ответить. Умение поддержать разговор — это искусство, как любил повторять Влад.       Но что это за разговор такой, который постоянно падает?       Ребята напротив смотрели на Лизу как заворожённые, и Максим невольно заулыбался. Их горящие глаза свидетельствовали о том, что она их, безусловно, вдохновляла. Неудивительно. Девушка казалось такой живой, такой настоящей. Одинаковой для него и для всех остальных.       — На сегодня всё! В среду встречаемся на час позже, предупредите родителей. — Она не сразу его заметит. Беззаботность на её лице уступит место чему-то более тяжёлому, громоздкому, оттягивающему мышцы. — Привет.       Лиза торопится спуститься к нему, в зрительный зал. Интересно, как его сюда пропустила охрана? Хотя, что там. Попробовал бы кто-нибудь стать преградой на пути Максима… Она как-то попробовала. И чудом осталась жива.       — Привет. — Он улыбается уже второй раз, но теперь как-то вынужденно. Натужено. — Я хотел извиниться за тот случай. Был не прав. Твой… друг мне очень помог. Дай ему мой номер, пусть напишет, сколько я ему должен. Я переведу.       Лиза сначала замирает на ступеньках, опасаясь прервать зрительный контакт, но затем всё же спускается, выражая готовность беседовать.       — Ваня не возьмёт. — Она отрицательно покачает головой. — Но я рада, что ты передумал…       — Я не собирался его убивать, если ты об этом. Просто ляпнул сгоряча.       Лиза улыбается.       — Очень хочется верить. Просто… если решишь кого-нибудь пристрелить, начни с меня. В конце концов, помогать тебе было моей идеей. Он тут ни при чём.       Максим хочет что-то ещё возразить, но в итоге утвердительно кивает. Он хотел бы сказать ей, заверить, что не тронет, но… Не может такого пообещать даже самому себе.       — Ты просто извиниться приехал?       — Скорее да, чем нет. Ещё хотел поблагодарить. Не знаю, как ты уговорила отца, но спасибо. Ты облегчила мне работу.       Он старается придать этим словам как можно более безобидную интонацию. В отличие от горе-Ванечки, её отцу могло действительно не поздоровиться. Он, конечно, попытался бы образумить старикашку сначала мирным путём. Но этот человек, чей названный сын умер за его делишки, а дочка едва не отправилась следом, очевидно, плохо выводил ситуативные морали. Вот же дерьмо.       — Рада, если отказ моего отца — это действительно то, чего ты хотел.       Напряжение возрастает. Максим не знает, чего он хотел. Этим поступком он скорее её проверял. Но зато теперь мог быть уверен — Лиза на его стороне.       — Ты закончила? Подвезти тебя до дома? Или, может быть, поужинаем?       Максим не помнил, когда в последний раз говорил эти слова. Ел он обычно один и обязательно быстро, мысленно витая где-нибудь в предстоящих делах. Если бы не спорт, то выучился бы и голодать. Но тренер то и дело повторял, что лучше нормально есть и перейти в другую весовую категорию, чем ослабеть и не суметь победить соперника даже в своей.       В его жизни соперников не было. Только враги.       — Да, давай. Подождёшь немного? Я переоденусь.       Парень кивает ещё раз. Просто ли он приехал? Нет. Но как сказать Лизе о том, что лишь после разговоров с ней туман внутри будто бы рассеивается и наступает ремиссия. Дышать становится легче, а жить — проще.       Не ёжик в тумане, а туман в ёжике.

***

      Музыка была тихой. Максим с трудом мог сохранять концентрацию, когда слышал больше одного звука за раз. Его нервировал буквально каждый шорох: бой часов в одинокой квартире, редкое дребезжание холодильника, время от времени капающий кран. Максима стоило бы поселить в какую-нибудь синтетическую среду. С настоящей он просто не уживался.       Но Лиза говорила красиво об интересных вещах. Бывают люди, которые захватывают наш разум. Бывают и те, говоря с которыми мы параллельно думаем об ужине и кровати, изредка вспоминая что-нибудь конфузное и смешное. Такие беседы изматывают. Тратится уйма сил на поддержание диалога, которого нет. И на то, чтобы тебя не поймали со скукой на лице.       Сонная официантка предупредила Максима, что мясо будет жариться долго, около часа, но он никуда и не торопился. Лиза ждала свой заказ куда более нетерпеливо, кажется, даже подёргиваясь на месте. Голодная. Опять не успела пообедать.       Ночь за окном казалась мрачной, беспробудной, и такой… деревянной на ощупь, твёрдой. Она расположилась так по-хозяйски, так основательно, что наступления рассвета можно не опасаться: солнце раньше времени не зайдёт.       — Эти дети в зале… Они так внимательно тебя слушали. Чем ты их так подкупила?       — Я веду старшую группу. Это уже не дети. — Лиза тянется руками к волосам, дабы перебрать ослабленный хвост. Несколько прядей так и остаются торчать. — Не хочу казаться заносчивой, но думаю, они видят как танцую я и хотят также. Это просто: люди видят человека, у которого что-то получается, а у них нет, и это вызывает восхищение.       — Скорее зависть.       — А это уже зависит от самих людей. То, что у тебя не получается порадоваться за другого человека, означает, что проблема не в нём, а в тебе.       — Радоваться, из-за того, что кому-то повезло больше? — Максим коротко усмехается, слегка приподнимая брови. Пытается подчеркнуть глупость ею сказанных слов. — Мало что достигается трудом, ещё меньше достигается честным трудом.       — Во-первых, не преуменьшай. А во-вторых, ну хорошо, будешь ты завидовать. Но твои эмоции — внутри тебя. И судя по твоим представлениям о жизни, до них никому нет дела. Ты можешь хоть всю жизнь сидеть и завидовать, а можешь испытывать радость. Кого-то, правда, больше негативные эмоции вдохновляют, но как по мне, они рано или поздно всё равно начнут разрушать… — Голос Лизы становится тише. Внешняя дискуссия медленно перетекает вовнутрь. Как объяснить человеку, что комната, в которой он провёл всю свою жизнь — не единственная в доме? Что комнат много. И домов тоже много. Что хозяин есть не во всех.       И тебе он тоже не нужен.       — А что, если эмоций нет?       Лиза прикасается губами к стакану с водой, предусмотрительно смачивая горло. Она предвкушает долгий занимательный разговор. Лизе нравилось его рушить. Но прежде чем разрушать, стоило позаботиться о том, что построить, что возвести на месте утраченных ценностей. Ломать можно сколько угодно, как и торговаться. Но если тебе нечего предложить человеку взамен — вряд ли он пойдёт на этот торг.       Разве что под угрозами шантажа.

***

      Максим был бы чудовищно зол, если бы не разговоры о вечном с Лизой. Они болтали весь вечер напролёт и болтали бы до утра, если бы часов в двенадцать девушка не напомнила, что он не единственный её начальник и завтра утром ей нужно быть на работе. Удивительный энтузиазм, поразительное стремление жить.       Лиза вообще многим его удивляла: чуткостью, милосердием, рассудительностью во взглядах. Ей едва исполнилось двадцать, а она уже опережала в развитии добрую половину этого городка. Не просто опережала, а стояла на финише, дожидаясь последующих игроков. Держала для них воду и полотенца. И не пересекала черту.       Разговоры с ней действовали на парня как панацея, и чем больше они говорили, тем легче ему становилось. Лизу можно было бы сравнить с быстродействующим обезболом, но тот блокировал нервные окончания, не давал чувствовать. Максим же, напротив, начинал что-то ощущать и с непосредственностью ребёнка вдумчиво и долго разбирал по кусочкам, смаковал каждую новую эмоцию. Даже злость он теперь не прогонял.       Он учился быть сносным пристанищем для своих чувств. Даже для самых мерзких.       — Не думала, что ты умеешь просить, особенно советы. — Лиза привычно улыбалась, с аппетитом уминая вторую порцию салата. — Человек не может ничего не чувствовать. То, что у тебя не получается их отследить и понять, не означает, что эмоций нет. Для начала прекрати их прогонять. Любые эмоции — это хорошо. Они помогают понять, где мы находимся и что нам делать. Попробуй чаще спрашивать себя: «Что я чувствую?»       В доме было как-то непривычно шумно. Прислуга ходила туда-сюда. Максиму было знакомо это действо: имитация бурной деятельности в попытке что-нибудь скрыть или проигнорировать. Обычно такое можно было застать в те редкие дни, когда домой приезжала мать, но, по словам Виктора, она ещё месяца три должна была провести в каком-то там санатории.       Если Максим когда-нибудь женится, надо будет не забыть про этот отцовский трюк. Была жена — и нет жены.       — Что такого произошло, о чём нельзя сказать по телефону?       Максим углядел в дальнем конце коридора Влада и немного выдохнул. Тот обычно доносил информацию вменяемо, изредка даже хорошо.       Мужчина оборачивается, но выглядит таким потерянным, что Максим молниеносно ускоряет шаг, желая показаться брату. Мол, вот он я, вот. Не ищи взглядом. Не надо.       — Здорово, что так быстро приехал. — Голос становится тише, Влад растерянно смотрит по сторонам, затем о чём-то задумывается. — Аня пропала. Точнее, её украли, я думаю.       Это имя не сразу откликается в голове Максима. Проходит несколько секунд прежде чем он понимает. Ребёнок. Дочка Андрея пропала.       — Как украли? — Удивление даёт о себе знать, и парень с трудом подбирает слова. Как будто пытается составить распространённое предложение на языке, который учит второй день. — Тут же охрана. Вы камеры смотрели?       — Смотрели. — Владислав утвердительно кивает, фокусируя, наконец, потерянный взгляд на брате. — Их кто-то отключил. Кто-то, кто знал про них. Охрана ничего не видела. Говорит, кроме нас с Андреем дом никто не покидал.       Максим так и замирает посреди коридора, пытаясь примириться с мыслями. В голову приходит странный вопрос: что он чувствует в данный момент? Сначала хочется выкрикнуть: «Ничего!» Ничегошеньки. Он же видел её один раз и ровно столько же просто слышал о ней. Но это не мешает испытывать волнение. У его семьи много врагов.       Ребёнку могут навредить.       — Её ищут? В полицию звонили?       — Наши люди пытаются её искать, Андрей «допрашивает», — на этом моменте голос Влада несколько искажается, пытаясь показать его несостоятельность при выборе глагола, — прислугу. Заявление в полицию мы не можем пока подать, документы на неё ещё не готовы. Формально мы ей никто. Но я поговорю с Кристиной, уверен, она сама кинется подавать заявление.       «По-го-во-рю». Чёртов дипломат. Интересно, не будь Влада, осмелился бы Андрей на убийство матери своего ребёнка? Максим представляет себя на его месте и мгновенно холодеет от ужаса. Он бы — убил.       — Хорошо. Я попробую раздобыть записи с камер в нашем районе. Может, там что-нибудь найду…       Влад одобрительно прикрывает глаза, кажется, вспоминая, куда шёл. А Максима, как током, бьёт осознание. Что он чувствует? Ярость.       — Да, папа, я поняла. Хорошо. Выведу я её, никто даже не заметит. Не переживай, когда я тебя подводила?