Задохнись мной

      Максим чувствовал злость, и это было по меньшей мере ахуенно. Он ощущал, как деревенеют мышцы, как сжимается челюсть и давят зубы, как где-то в районе солнечного сплетения появляется большой-большой комок, образуя собой непробиваемую броню.       Он не то чтобы раньше никогда не злился, просто обычно подавлял это. Стоило только заподозрить себя в какой-либо эмоции, как все внутренние резервы мгновенно бросались на то, чтобы заглушить её. Эмоции порицались. Свои желания иметь было запрещено. И отстаивание их каралось смертью.       Максим хакнул систему и умер ещё при жизни.       — Где она?! Я тебя спрашиваю: где она?!       Максим хватает её за руку, вырывая не только из танца, но и из реальности. Лиза смотрит на него сначала потерянно, а затем так побито-измученно: он слишком сильно сжал её запястье. Она не успевает сообразить что ответить и чисто рефлекторно тянется второй ладонью к его руке в попытке ослабить хватку, освободиться. Но Кирсанов так зол, что не просто пресекает её поползновение, но и хватает за вторую руку. Причём делает это без разбору, хватает и сжимает саму ладонь, пальцы.       — Мужчина, вы кто? Кто вас сюда пустил? — Женщина, застывшая внизу, чуть правее от сцены, косилась на Максима крайне недовольным взглядом. Не скрывая опаски.       — Вон пошла!       — Максим?.. — Лиза говорит тихо, то и дело жмурясь при каждом его крике.       — Я… Я сейчас охрану позову… Как вас сюда пустили?       — Пошла вон, пока я не передумал! — Максим отпускает одну из рук девушки, по-прежнему цепко держа её за запястье. Достаёт пистолет и поворачивается к женщине. — Я считаю до трёх! Два уже было.       До блондинки наконец доходит, что лучше уйти до того, как в её теле появится ещё одно незапланированное отверстие. Максим, на удивление, убирает оружие и взглядом возвращается к Лизе. Вероятно, когда она говорила ему перестать сдерживать эмоции, она имела в виду несколько другое…       — Я последний раз тебя спрашиваю: куда ты дела ребёнка?       — Отпусти, пожалуйста… Мне больно.       — Мне тоже больно! Мне, блять, тоже больно! Я два раза рисковал своей жизнью из-за тебя! Брата ей не хватает, чай она в пакетиках хранит! Ты хоть знаешь, что бы со мной было, если бы в ту ночь вернулся отец и увидел, кто на самом деле убил его людей?! — При упоминании брата Лиза моментально перестаёт трепыхаться и замирает в его руках, как статуя или постамент. Немного выпрямляет спину и сжимает накрашенные губы. — В дом проникла, рыскала везде… Надо было сразу сдать тебя.       — Так сдай! Боже, сдай! Пристрели меня и дело с концом! Ты же так решаешь все свои проблемы.       «Ты не человек, ты — функция человека».       Лиза тянет на себя руку раз, другой. Понимает, что бесполезно. Тянется свободной ладонью и царапает. Наращенные ногти. Пытается показать тщетность его собственных действий. С ней не сработает страх и боль. Он пока не догадывается, но она тоже мертва.       Максим чуть шипит и одёргивает её за руку, не выпуская из хватки.       — Куда ты дела ребёнка? — Его голос становится чуть тише, но не спокойнее.       — Какого ребёнка?       — Дочь Андрея. Куда ты её дела?       Где-то в противоположной части большого зала слышется шорох, и эти двое мгновенно жалеют. Лиза о том, что не успела объяснить Татьяне Сергеевне о бессмысленности вызова полиции, а Максим о том, что не выволок и не запер эту бабу в каком-нибудь чулане поблизости.       — Товарищ, немедленно сдайте оружие и покиньте помещение. — Странное дело, гардеробщицу в летний сезон Максим тут застал, а охрана то и дело где-то прогуливалась. Ну хоть сейчас, наконец, пожаловала.       — Отпусти меня, я всё улажу… — шепчет Лиза, нарочно пытаясь как-то скрыться за его спиной, чтобы охранник не разглядел ту неестественную позу, в которой они застыли.       — Я никуда тебя не отпущу, пока ты не скажешь, где ребёнок.       — Ты и в охранника будешь пистолетом тыкать? И в полицию? — Она одёргивает руку ещё раз, но ни на что особенно не рассчитывает. Максим неожиданно отпускает, и девушке с трудом удаётся устоять на ногах: облегающее чёрное платье дополняли высокие неустойчивые каблуки. Шпильки.       Танцевать в них, как ходить по битому стеклу. Но Лиза общается с ним. У неё иммунитет к боли.       — Я повторяю: немедленно спуститесь вниз, отдайте оружие и пройдёмте со мной.       — Всё в порядке, не волнуйтесь. — Лиза привычно улыбается, поворачиваясь к мужчине и подходя к краю сцены. — Извините, если мы вас напугали. — Позади охранника, в равной степени напуганная и злая, плелась Татьяна Сергеевна. При этих словах Лиза посмотрела на неё. — У моего молодого человека лёгкая форма шизофрении. Он не опасен. Просто порой немного вспыльчив… Ему там видится всякое. Я очень прошу прощения, такого больше не повторится.       — А пистолет?       Пока Лиза плела какую-то чушь, Максим всё никак не мог взять в толк: водят ли его за нос? Если да, то и куда именно ведут? Рядом с Лизой он вечно чувствовал себя одним из тех странников, которых Моисей по пустыне сорок лет гонял. Вот она чему-то его учит, наставляет, и вроде и как она даже права. Но эта мораль в ней глубоко идеологическая. Врождённая.       И по меркам Максима, нужная как собаке пятая нога.       Он послушал её — дал волю эмоциям, и что получилось? Она опять его (себя?) спасала. И это он ещё толком ничего не натворил. Но чувствовал ли он себя лучше? Определённо. А это ещё только негативные эмоции. Каковы же на вкус хорошие?       В какой-то момент Лиза поворачивается и непринуждённо просит подержать пистолет, в попытке доказать, что это всего-навсего бутафория. Максим плохо представлял, что она собирается делать, ибо подделку от огнестрельного оружия отличит любой дурак, что банально не отлынивал от службы в армии. Но он не заморачивается с этим. Наблюдает, как малыш за цирковым представлением. И старается не забыть, зачем пришёл. Ребёнок. Точно.       Называть девочку по имени было как-то до жути непривычно. Она никакой роли в его жизни не играла. Ну есть и есть, подумаешь. Имя — это что-то персонализированное, важное. Имена, названия, клички дают чему-то, что стоит внимания, что нужно как-то отличать от всего прочего. Про Аню было достаточно сказать, что она дочь Андрея.       Это было её клеймом.       — Ловко ты.       Стоит этим борцам за справедливость отвернуться и пойти прочь, как с лица Лизы мгновенно сходит маска дружелюбия и проступает арктический холод. Она несколько секунд вертит оружие в руках. В конце концов всё же разворачивается и протягивает его обратно, Максиму.       На секунду злость сменяется удивлением, потому как в ней видны внутренние метания. Лиза не возвращала его с лёгкостью, она думала. И судя по тому, что всё ещё хмурилась, какая-то её часть сделанным выбором была категорически недовольна.       — Не знал, что ты так убедительно врёшь.       — А я не врала. Ты правда больной.       На этих каблуках Лиза была чуть выше, чем обычно, и это неосознанно её радовало. Теперь смотреть ему в глаза было проще. Дистанция меньше. Битва велась из соседних укрытий.       — Где ребёнок? Куда ты дела дочь моего брата?       — Никуда. Я до ночи была с тобой.       — Да, а утром не пришла на работу.       — Не пришла. У меня скоро выступление, мне нужно репетировать. Но я не трогала Аню. Сам подумай, зачем она мне?       Лиза настолько, очевидно, не чувствует опасности, что непринуждённо отворачивается и по небольшой лестнице принимается спускаться со сцены, ниже. Хочет присесть на одно из зрительских кресел. Устала. Она репетировала несколько часов, а это только начало. Вечером должны были состояться парные репетиции. Если, конечно, Максим их тоже не сорвёт.       — Я слышал, как ты говорила с отцом о том, что выведешь куда-то девочку. У тебя, конечно, круто получается врать, но я могу сложить два плюс два.       Максим негодует и делает пару шагов следом. Он с ней тут, понимаешь ли, беседы беседует, а она так просто берёт и уходит. Лиза при этих словах останавливается прямо на лестнице и поворачивается к нему. Смотрит то ли смущённо, то ли виновато… с осознанием.       — Я правда соврала… Прости. Но я ничего не делала Анечке… Мне очень жаль… — Пауза. Лиза собирается с духом. Собирает себя. — Речь шла о Еве. Я хотела помочь ей сбежать.       Кирсанов выражает полное недоумение. Он хочет продолжения, но не знает, как лучше: то ли попросить её о нём, то ли потребовать.       — Я знаю, что вы почти не общаетесь, но может быть ты слышал… Ваш отец хочет выдать её замуж, я толком даже не поняла за кого. Пока тебя не было в городе, она пробовала сбежать, но не получилось. Я просила папу помочь мне вывести её и спрятать.       Лиза помнит, как он тогда занервничал. Она своей добротой едва не спровоцировала очередной сердечный приступ.       — И ты говоришь мне об этом сейчас?       — Ну, видимо, да… Я прошу тебя, только не говори об этом вашему отцу. Он на ней живого места не оставит. Ты сам знаешь.       Максим знает. Но есть ли ему какое-то дело до этого?       Лиза приподнимается на несколько ступенек обратно, глядя прямо в его глаза, но время от времени всё же виновато посматривая в пол. Это плохо — лгать. Лгать человеку, что разучился верить и того хуже. Но у неё ведь тоже есть свои принципы. Вещи, пойти против которых означает пойти против себя.       Она переминает меж собой пальцы обеих рук, лишь в процессе мысленно подмечая, как ноет сжимаемое им некогда запястье. Принимается тихонечко его потирать.       — Ты врала и так спокойно об этом говоришь.       — О чём врала? О том, что пытаюсь спасти вашу семью? Вернее, спасти то, что от неё осталось? Это ты постоянно угрожаешь меня убить. Давай. Только вместе со мной ты убьёшь в себе зачатки человека. И если сдашь сестру, тоже. — Лиза делает глубокий вдох. — Я старалась тебе помочь, я хотела, чтобы ты увидел, что есть что-то, помимо бесконечных разборок, убийств. Что можно жить. И для Евы я хочу того же. Ты считаешь жизнь мне таким подарком? Ты считаешь жизнь подарком? Посмотри на себя: ты же даже с собой не уживаешься. Как ты по утрам встаёшь с кровати? Что заставляет тебя вставать? Страх перед вашим отцом? Или, может быть, безграничная любовь к нему? Любовь, которую вечно нужно заслуживать… Маленькая подсказка: её не заслуживают. — Голос становится чуть тише. — Я просто хотела помочь.       Тишина.       — Но ты не поймёшь. Это как обезьяне объяснять про милосердие. Хочешь быть марионеткой в чужих руках — пожалуйста. Хочешь сломать сестру — вперёд. Я устала помогать человеку, который вместо благодарности тычет пистолетом в меня и в моих близких. Я больше так не могу.       Лиза замолкает и торопится уйти. Она отпускает его. Ей больно.