Задохнись мной

      — Ты меня ещё раз извини, но это никуда не годится. Мне туда потом внучку селить, а ты в квартире какой-то притон устроила. Соседи чуть участкового не вызвали…       Лиза устала спорить с хозяйкой квартиры и время от времени просто методично поддакивала в ответ. Той, очевидно, сосед пожаловался на Максима: прежде чем явиться в студию, парень наведался к ней домой. Едва не снёс дверь с петель. Напугал соседских детей. И судя по разговору Натальи, даже чью-то собаку.       О, да, это в его духе.       — Ты меня прости, конечно, но я тоже не могу так рисковать...       Девушка лежала в кровати под тонким летним одеялом, и даже не думала вставать. Папа уехал с утра по каким-то срочным делам. Репетиции в студии были смещены на вечер. А работа в доме Кирсановых, очевидно, должна была быть брошена и забыта.       Хватит с неё этих изящных авторских пыток.       Если бы Максим увидел её сейчас, то не поверил бы своим глазам. Растрёпанная, неумытая, ненакрашенная. Неужели это он всё это время делал её целой? Нет. Максим был для неё тем же, чем Виктор был для него и прочих своих детей. Давлением, гирей, спортивной массой. Пока он нависал над ней, Лиза собирала себя по кусочкам и какое-то время даже умудрялась сохранять форму. Но стоило ему отступить, как всё рвалось, крошилось и падало.       — Да. Хорошо. До свидания.       Её не хватает даже на примитивные любезности. Лизе жаль потраченного времени и усилий. Жаль, что она настояла на том, чтобы папа снял свою кандидатуру с выборов. Возможно, если бы не эта случайность с пропажей Ани, всё могло бы быть по-другому, но нет. Лиза едва находит в себе силы заблокировать и отложить телефон в сторону.       Еву, кстати, тоже было очень жаль. Бедная девочка… Бедный ребёнок.       Лиза была старше её чуть больше чем на два года, но разницу чувствовала колоссальную.       Ева не была сильной девочкой. Ей просто не дали шанса такой стать.       А Лизе дали. И она его проебала.       Измученный взгляд невольно падает на фотографию, стоящую на прикроватной тумбе. Этому снимку уже лет так пятнадцать. Она тут ещё маленькая, мама ещё живая, папа ещё улыбается. Стёпы в их семье ещё нет… Слёз для этого уже не осталось, но осознание собственной никчёмности по-прежнему подстерегает где-то в укромном уголке сознания. Оказывается тут как тут. Мама бы сердилась, узнай, что Лиза так и не научилась прощать. И что она больше не молится. С той самой ночи.       Лиза рассорилась с Богом. Они теперь не друзья.

***

      Лиза не просто любила танцевать, танцевать тоже любило Лизу. Их дуэт скромно дополняли Татьяна Сергеевна, помогавшая профессионально отточить искусство, и Саша, что работал с ней в паре вот уже несколько лет. Тогда, после убийства Стёпы, она могла бы уйти в себя, зарыться, спрятаться, исчезнуть. Но Лизе не хватало собственного уюта и глубины. Ей было холодно там и страшно.       А во время танцев всегда тепло. Даже жарко. Порой девушку грели не сами движения, а мысли о том, как же она чертовски обаятельно выглядит.       Эти платья, вычурный макияж, причёска… Она сначала расстроилась, когда поняла, что для собственной безопасности в доме Кирсановых лучше будет перекраситься во что-нибудь потемнее. Досада. Краска, даже самая дорогая, нарушает структуру волос. Но когда Лиза увидела в отражении строгую брюнетку, когда надела это чёрное платье и вышла на сцену, то все возмущения были разом сведены на «нет».       Она была похожа на ангела смерти. Что, в принципе, не так уж и далеко ускакало от правды.       Это был один из многочисленных концертов, что давала их студия. Лиза мечтала о том дне, когда это место перейдёт в её личное пользование. Она целыми днями бы танцевала, репетировала, учила других… Эмоции проходили сквозь неё, как через решето. Стоило чему-то возникнуть, появиться и не понравиться, как она молниеносно стремилась избавить себя от этого. Изнурительные тренировки порой приводили к тому, что не было сил даже думать, не то что переживать о чём-то.       Сегодня она танцевала великолепно. Этот парень, как отметит Максим, сидя в зрительном зале, был органичным её дополнением. У них как будто не только танец, музыка и сцена, но и тело было одно на двоих. Общее. Интересно, с ним она тоже так много говорила? Помогала? Улыбалась? Максим ощущает какое-то разочарование и эту эмоцию ему принять не удаётся. Он отгоняет её, почти рычит.       Чёрное Лизино платье походило на траурный наряд. Похоронное облачение. Максим недовольно поморщится: нужно хоть иногда отпускать смерть внутри себя на прогулку, чтобы отдохнуть от неё. Соскучиться. В следующую секунду он улыбнётся этой иронии, как-то слишком неестественно, сильно. Он учился принимать эмоции и, как любой человек, обучаясь чему-то новому, пока что не мог найти в этом меру.       Лиза, вероятно, и в этом бы ему помогла, если бы он не обошёлся с ней так холодно и жестоко. Максим не чувствовал вины, но чувствовал, что что-то сделал не так, нехорошо, неправильно. Не все эмоции можно так просто разбудить. Совесть его, очевидно, вообще пребывала в коме.       — Ваши аплодисменты! — раздаётся голос ведущей. — А теперь…       В ней Максим узнаёт ту блондинку, что натравила на него охранника в прошлый раз. Надо быть с ней поосторожнее. Хотя ему было не до любезностей и конспирации, когда дело касалось по-настоящему важных вещей. Вещей.       Аня для него вещь, предмет, тряпичная кукла… Но не человек.       Видимо, девочка это чувствовала и не спешила вернуться. Прошло уже дней пять, а о ней никто ни слухом, ни духом. Перерыли все записи, опросили прислугу, подключили некоторых знакомых, полицию. Без толку. Ребёнок как в воду канул. И это было страшнее всего. Хотя нет, страшнее всего были крики той девушки, матери Ани. Максим не застал самого концерта, но слышал, как перешёптывались кухарки. Кристина что-то вопила, кричала, плакала.        Андрей молча на неё смотрел, не в силах выдавить из себя ни звука. Для него Аня тоже была чем-то искусственным, блёклым, не заслуживающим любви.       Лиза и тут оказалась права. Это тот случай, когда, имея на руках все обстоятельства дела, судья безапелляционно отдал бы ребёнка матери. Где угодно ей было бы лучше, нежели с ними.       Именно по этой причине Максим не стал ни раскрывать план Евы, ни потакать ему. Узнай кто-нибудь из семьи о его сговоре с сестрой, не поздоровилось бы обоим. Да и где-то в глубине души Максим считал свадьбу наилучшим вариантом для неё. Они бы Еву из-под земли достали, а тут всё согласно хотелкам отца: выгодный брак, полезные знакомства и связи. Родила бы ребёнка. Няню в случае чего наняла. Работать не надо, сиди себе на шее мужа и не высовывайся.       Не жизнь, а сказка, чтоб её.       — Я повторяю ещё раз: я её друг. Пришёл поздравить с выступлением. — Максим выглядел весьма убедительно, держа в руках небольшой букет из пяти красных роз. Тривиально, но красиво.       Нет, главное на входе всё нормально, а артистов они тут охраняют как яйца Фаберже. Ещё и смотрит этот так подозрительно, кусок дебила…       — Я же сказал: не положено.       — Всё нормально, пусть пройдёт. — Лиза покажется за спиной охранника без привычного приветствия и улыбки. Она углядела его ещё в зале. Не трудно было догадаться, что он и сюда придёт.       — Спасибо.       В ответ она вымученно кивает, мельком замечая цветы в его руках. А он, оказывается, знаток этикета. Удивительно. Лиза ничего не отвечает и машет головой куда-то в сторону, мол, так и быть, пошли. Заводит его в гримёрку, отворачиваясь и принимаясь складывать вещи. Максим как-то неуверенно протягивает ей цветы.       — Это тебе. Ты очень красиво танцуешь…       Она слабо кивает, быстро повернувшись к нему, и кладёт цветы на стол.       — Ты так и будешь молчать?       — Это ты сюда пришёл. Я тебе уже всё сказала. Можешь и дальше делать всё, что тебе говорит ваш полоумный отец, можешь убивать людей, делать из сестры подстилку для каких-то богатых ублюдков. Мне всё равно! Просто исчезни! Я помогла тебе, я отплатила! Я больше ничего тебе не должна!       Она жестикулирует руками, и в какой-то момент Максим хватает её за локоть, стараясь не переусердствовать. Он не знает ещё, но от прошлого разговора у Лизы остался не только неприятный осадок, но и внушительного размера синяк. Бронзоры, наносившиеся на кожу до концерта, имели недостаточно плотную текстуру, чтобы перекрыть его. Пришлось замазывать тональным не в свой цвет.       — Если я такой монстр, что ж ты со мной водишься?       — Уже не вожусь.       Он тянет её сначала на себя, потом куда-то в сторону. Лиза чувствует под собой стену. Чувствует хорошо этот непривычный холод: платье со спины было открытым.       — Неужели? А где же вся твоя благодарность? Это твоё «хочу быть другом»?       — Больше не хочу. Дай мне уйти…       Лиза отворачивается, не хочет на него смотреть. А Максим никак не может смириться с тем, что зря сюда пришёл. Это так несправедливо по отношению к нему: сначала дать привязаться, привыкнуть, принять. А потом толкать всё ближе и ближе к краю. Он не чувствовал себя виноватым. Возможно, осознавал ошибку как факт, но не относил её к себе. Не ставил знака равенства меж собой и своими же поступками. Он не то что бы отчаянно заслуживал, но хотел. Любви и принятия.       — Посмотри на меня. Пожалуйста. — Максим проговаривает последнее слово и какой бы апатичной Лиза не была, это шокирует. Удивляет. Вынуждает поднять голову и наблюдать за тем, как он учится выговаривать незнакомые слова. — После того как ты появилась в моей жизни, мне стало легче. Не в плане отца, выборов или того доноса Андрея. Я мог бы справиться и сам. Просто ты единственная, кто ломал меня не под себя. Ты правда пыталась помочь, и… Я очень давно не чувствовал себя так… Не чувствовал себя живым. Человеком, у которого есть не задачи, а желания, чувства… — Максим больше не держит девичьей руки, только нависает над ней, пригнувшись совсем немного. Чёртовы каблуки. Он так близко. — Я буквально дышу рядом с тобой.       Лиза пытается отодвинуться дальше, назад. Не получается. Это он ей так в любви признаётся? Или его искалеченный мозг умудрился синтезировать что-то покруче пресловутого явления любви?       Она не успевает что-нибудь ответить или даже подумать толком. Его непривычно тёплая ладонь сжимает её талию сбоку. Почти обжигает. Максим наклоняется чуть ниже, в попытке коснуться её губ. И у него даже почти получается: Лиза чувствует его дыхание и то, как он упирается носом в щёку.       — А! — Она вскрикивает, скользит по стене вниз, подгибая ноги и отшатываясь в сторону. В её глазах ужас граничит с безумием и отвагой. Максим повидал множество лиц, многие из которых он сам нарочно и умертвлял. Глаза, пропитанные отчаянием и страхом перед лицом смерти… Они и рядом с ней не стояли.       Девушка так и упала на пол, застыв в нарочито неестественной позе. Слегка поджала и ушибла при падении одну руку, с трудом не завалившись на спину. Ноги притянула поближе, отчего стопы повисли в воздухе: пола касались лишь тонкие шпильки изящных туфель. Ну и как теперь прикажете вставать? Она дышала так шумно, что казалось, сейчас вся труппа сбежится на одно это дыхание, не заметив крика.       — Д-дышишь мной, говоришь? — Звуки казались прерывистыми, какие-то и вовсе стремительно пропадали. Отчётливый шёпот мешался с неожиданно высокими нотами. Голос то и дело срывался на фальцет. — Так задохнись. Задохнись мной…       Дверь в гримёрку всё-таки отворится. И дальше для них всё смешается. Чьи-то озабоченные голоса, суматошные шаги, вопли. Громкие вопросы и невнятные требования. У Максима в голове она так и останется сидеть на полу с диким, животным ужасом в глазах, едва перебирая звуки и бормоча: «Задохнись мной». «Задохнись…»