Задохнись мной

      Лиза роняет взгляд, и он с оглушительным грохотом падает прямо на могильную плиту. Мёртвые глухи. И к проказам. И к молитвам. Именно поэтому Лиза давно не молится. Но крестик носит. В память о матери.       Чтобы убедительно лгать, необходимо самой верить в эту ложь. Именно поэтому преступники и психопаты порой кажутся нам вполне себе нормальными людьми. Они довольно быстро возводят для себя столь прочную стену из оправданий, мотивов и догм, что её ни серпом, ни лазером становится не пробить.       Максим был большим, выпуклым прегрешением в этой чётко выстроенной системе. Его стена, как влажная глина, легко поддавалась её обработке. Лиза была ярким впечатлением, психологическим якорем, и потому смелости причинить ей серьёзный вред у Максима попросту не хватало. Он слушал её сначала как радио, фоном, потом как интересного, но сложного собеседника, а под конец стал глотать её слова, как спазмолитики. И не только слова. Лиза нравилась ему как цельный образ, а не по каким-то отдельным кускам.       Ему кто-нибудь сделает скидку за опт?       Лиза окончательно тонет в этой луже из воспоминаний, страхов и пустых обид. Её внутренние демоны всё никак не могут прийти к согласию. Кажется, что ты так долго и упорно пробиралась сквозь чащу. Сдирала кожу. Рвала волосы. Спотыкалась. А в метре от тебя всё это время была тропинка. И в тот самый момент, когда ты её обнаружила, тропа безо всяких угрызений совести спокойно поворачивает в другую сторону. И теперь вам оказывается не по пути.       — Вы с ней совсем не похожи… Ты часто бываешь тут?       Внешнего сходства действительно было мало. С надгробия на них величаво посматривала светловолосая женщина лет сорока. Довольно симпатичная, к слову. Прощальная надпись: «помним, любим, скорбим». Годы жизни… И красивая гравировка: «Игнатьева Анастасия Владимировна». Вот уж век феминизма. Фамилию мужа брать нынче не обязательно.       Лиза глядела в оба, но всё равно умудрилась его проморгать. Нет, это же надо… Вокруг гробовая тишина, а она не услышала ни шагов, не треска здешней растительности… Теряет сноровку. Тебе стоит быть внимательнее, ведьмочка.       У него в глазах живой интерес, а в руках букетик пёстрых искусственных цветов. Неестественно яркие оттенки непроизвольно режут глаз. У Максима новая традиция — заявляться к ней с цветами.       — Привет… — Лиза едва заметно приподнимает уголки губ и чуть поддаётся вперёд, совершая пару мелких шагов в сторону. Общество Максима становилось для неё всё более невыносимым. Она ненавидела не его прикосновения на своём теле, а своё тело в момент его прикосновений. — Не очень… Мама говорила, что мёртвые не любят, когда их тревожат. Для визитов есть отдельные дни в католическом календаре…       Короткая пауза.       — Наверное, больно осознавать, что самый дорогой человек не так-то тебе и рад. Даже когда умер.       Один-один, Максим. Переиграл и уничтожил. Но Лиза такая сосредоточенная, что его слова даже как-то радуют. Он настроен на разговор, пускай и на язвительный.       Впрочем, ещё бы он был не настроен. Это кладбище находилось в лютой глуши. Было тихим и полузаброшенным: вокруг на пару миль ни единой души. У парня образовалось много времени, чтобы настроиться на разговор, пока он добирался до здешних мест.       — Пожалуй… А что насчёт вашей матери? За два месяца я видела её раза полтора и слышала о ней примерно столько же. Она так серьёзно больна, что постоянно ездит на лечение? Почему твой брат не займётся её здоровьем? Он же врач.       Максим усмехается. Влад был врачом. Был хорошим врачом, даже отличным. Пару лет назад какой-то журналист в своём репортаже пошутил, что тот если пациента на ноги не поставит, то крылья ему пришьёт. Шутка слабенькая, но очень правдивая. Влад был первоклассным хирургом.       Но у матери опухоль не в теле образовалась, а в душе.       — Это долгая история. Давай как-нибудь потом.       Он одёргивает себя. Какая клишированная фраза. Кирсанову тут же подумалось, что, когда люди говорят о каком-то разговоре как о «длинном», они чаще всего имеют в виду «скучный». Даже не неприятный, а откровенно скучный. Ибо смаковать трагедии любит подавляющее большинство.       Максим подходит чуть ближе, и ей стоит больших усилий не ринуться прочь. Он опускает принесённые цветы на могилу. Небывалое почтение к мёртвым с его стороны.       — Спасибо…       — Ты хотела поговорить. — Максим медленно выдыхает. — Я чего-то не понимаю? Ты тогда… Почему?       Лиза переводит взгляд с аккуратно положенных цветов на него. Окончательно. В её глазах замирает какое-то смятение и отголоски тогдашнего ужаса. Но Максим не сразу их замечает.       — Это сложно объяснить. Это было очень неожиданно. Я испугалась.       — Ты могла просто сказать. Я не думал, что… — Повисает маленькая пауза. Как короткая передышка. Нужно набраться смелости и договорить. — Что настолько тебе неприятен. Ты так… Резко закричала, упала и…       — И пожелала тебе задохнуться, да, я помню. Извини… Это было сказано в сердцах.       У Максима возникает зудящие ощущение, что они переливают воду из пустого в порожнее. Эта дебильная система сообщающихся сосудов никак не увеличивала информацию в объёме. Лиза определённо что-то не договаривала. Да и это она вроде как хотела объясниться. Но Максиму не пять лет, чтобы ему кто-то рассказывал про эффект неожиданности и страхи. Он, что, дурак? По телефону бы этого не понял?       — Я правда не хотела. Твои слова о том, что ты наконец что-то почувствовал… Это здорово. Я рада, что у тебя наконец-то получилось… — Она слабо улыбается. — И… А!       Где-то вдалеке раздаётся выстрел. Лиза тихонько взвизгивает, молниеносно прикрывая ладонью рот. Зажмуривается. Максим напрягает, вероятно, каждую мышцу своего лица, торопливо доставая пистолет из специального ремня. Он и спит с ним, наверное. Кирсанов оглядывает соседние могилы, кусты, устремляет напряжённый взгляд куда-то вдаль, за громадную мусорку, расположенную в нескольких десятках метров.       — Что это? — тихо шепчет Лиза, непроизвольно опуская плечи, тем самым становясь чуть ближе к земле.       Раздаётся ещё один выстрел. Но уже где-то позади. Из-за густо разросшихся кустов и деревьев сложно разглядеть, где именно стреляли. Но данный звук слышится громче, отчётливее. Этот некто был ближе, чем предыдущий.       — Не что, а кто. Будь тише. Пригнись.       Максим медленно разворачивается, становясь боком, будто бы балансируя между двумя противоположными сторонами. Он не знает, откуда на этот раз прилетит удар, поэтому держит ухо востро. И пистолет наготове.       Этой осторожности хватает, чтобы не издавать лишних звуков. Чтобы искать опасность сразу с двух параллельных сторон. Даже для того чтобы перебирать наскоро все возможные варианты развития событий. Но не хватает на главное. Не хватает, чтобы уберечь себя.       Лиза внезапно выпрямляется и, пользуясь заминкой (Максиму померещилось какое-то движение в десятке метров справа), подбирается так близко, хватая пистолет на центральную его часть и тут же ударяя парня по внутренней стороне локтя. Его рука податливо сгибается пополам. Оружие остаётся у Лизы.       Кирсанов не издаёт ни звука: боль для него привычное явление. Он слегка морщится, и глядит на неё уже не с удивлением, не с тоской. Он глядит на неё подозрительно. И очень хочется, чтобы подозрение это было спровоцировано чем-то дурацким… К примеру, братья розыгрыш такой замутили. Или это какие-то глюки…       — Что ты делаешь? Отдай сейчас же!       Лиза ничего не отвечает. И он снова видит это безумие в её глазах. Если ещё несколько минут назад там бушевали его жалкие отголоски, предвестники, то сейчас Лиза была похожа на сосуд для всякого рода нечисти. Немудрено. Они ведь были на кладбище. На пустом, полуразрушенном кладбище. До Максима не сразу дойдёт, почему Лиза так не похожа на свою мать. И почему на могильной плите красуется фамилия «Игнатьева». Это не могила её матери. Та была захоронена в более людном месте, если так, конечно, можно говорить о кладбищах.       Тут же царила пустота и тишь. И не было никого, кто мог бы ему помочь.       Парень делает шаг к ней, Лиза отступает на пять. Теперь уже она держит его на мушке. Теперь уже она направляет на него пистолет.       — Стой на месте! Не подходи! Я выстрелю.       — Лиза, какого чёрта? Что ты творишь?!       — Не подходи, я сказала! Стой на месте! — Она кричит так громко. И в этой оглушающей кладбищенской тишине этот гул кажется таким всеобъемлющим. Лиза слегка покачивает головой, держа пистолет так сосредоточенно. Двумя руками. И очень крепко. Она в этом деле новичок. — Всё в порядке! Выходите! Я забрала пистолет…

***

      — Он не маленький мальчик. Ну исчез, загулял. В конце концов, ты ему, что, нянька?       Владислав глубоко выдыхает, затевая в своей голове масштабную блицигру. Необходимо было отсеять любые ругательства: выражаться матом в кругу семьи непристойно. Но как ещё донести до брата, что его попустительское воспитание недопустимо не только в адрес младшего брата, но и дочери. Которую тот, к слову, бессовестно проебал.       — Действительно. Пожалуй, ты прав, Андрей. Аня, наверное, тоже вышла воздухом подышать, нашла себе в песочнице какого-то мальчика, тот учтиво пригласил её на прогулку. А потом они вместе придумали бизнес-план и решили заработать денег при помощи шантажа.       Эти двое сидели в гостиной за столом. Отец должен был приехать с минуты на минуту, и оба сына терпеливо его дожидались. Найти девочку им не удалось, зато ситуация принимала довольно ожидаемые и вполне себе сносные обороты. На днях кто-то позвонил и запросил за малышку кругленькую сумму. Ну, хоть это решалось так просто… Осталось договориться о месте и времени.       Андрея как будто бы не сильно и волновала пропажа дочери. Он, к счастью, не успел сильно к ней привязаться.       Влад мерно попивал горячий кофе. Странная привычка. Он предпочитал его безмерно горячим. Если бы вода при определённой температуре не испарялась, мужчина пил бы ещё более крутой кипяток.       Они выглядели такими разными. Влад едва только снял пиджак: к вечеру очень устал. Сегодня по плану была шестичасовая операция. Шесть часов он вёл переговоры со смертью, но всё равно выглядел лучше брата. Дело не в задатках, а в выборе. Его тёмные волосы были уложены аккуратнее, штаны практически не измяты. Гладко выбритое лицо на фоне трёхдневной щетины. Андрей, несмотря всего на год разницы, больше походил на шкодливого старшеклассника в этой лёгкой футболке и джинсах. Со слегка кудрявыми волосами. И вечно красноватыми от количества потребляемого алкоголя глазами.       — Прекрати. — Он цедит это сквозь зубы. — Заткнись. Она нашлась. Всё нормально. А Макс просто выпил лишнего и где-нибудь отдыхает. Может, даже не один. Не обламывай человеку весь кайф. Не все же такие…       На ум приходит одно-единственное слово. «Зануды».       — До выборов остаётся пара недель. Ты смотрел новости? Сегодня днём Милютин объявил о решении вернуть свою кандидатуру на пост мэра.       — Что блять? — Андрей хмурится, не в силах сдерживать… страх? Гнев? Разочарование? Вот же чёрт. Мало того, что сейчас работёнки прибавится, так ещё и Макс, добрая душа, взвалил на него все лавры. Успех отцу он ещё мог как-то криво да косо объяснить. А как за провалы прикажете отчитываться?       Влад делает очередной глоток кофе, стараясь не подавать вида, что речевые обороты братца его как-то существенно задевают.       — Ещё он намекнул на какую-то сенсацию. Много говорил о том, что мир состоит не только из добрых людей, и не все хотят видеть честного человека у власти. Поэтому придумывают различные способы этого избежать.       — Только этого не хватало… — Андрей слабо покачивает головой, приподнимая брови. Всем своим видом показывая, как же он от всего этого устал.       Возникает протяжное бульк. Влад тянется рукой к карману брюк, доставая мобильный телефон. Двадцать один ноль восемь. Звонков от Максима не поступало. В сеть он не выходил. И никаких прочих признаков жизни не подавал. Зато Кристина писала: «Я дома. Есть какие-нибудь новости?» Влад тяжело прикрывает глаза, вновь отхлёбывая кофе из чашки.       Кристина давно нравилась Владу. Общеизвестный факт. И когда Андрей приехал и попросил приглядеть за ней, чтобы девушка в порыве ярости ничего не растрепала прессе или своему полоумному дружку-прокурору, он представлял себе их тандем несколько иначе. Влад мог бы запереть её в какой-нибудь из своих квартир, дожидаясь того момента, когда новые документы на Аню будут готовы. Когда минуют выборы и любой слух, пущенный за просто так перестанет представлять угрозу их избирательной кампании. А потом Андрей сам сдаст её в какую-нибудь закрытую психлечебницу. И пускай к ней там журналисты хоть колоннами выстраиваются: их штатные газетёнки и мнимая борьба за справедливость — ничто, по сравнению со связями в мэрии.       Сам Андрей побаивался того, что может ненароком придушить её в гневе. А Влад и сам глупостей не наделает, и ему пьяному не позволит. Отнять у него его же ребёнка. Как это вообще могло прийти в её голову?       Но Кристина не нравилась Владу. Он её любил. Любил её так, как, казалось, был не способен. И все эти долгие годы в медицинском лишь одно сплошное, громоздкое тому подтверждение. Человек, что измерял других в миллилитрах, процентах и веществах, не мог выдержать той боли, что читалась в каждом её движении… И глазах. Влад выдыхает и пишет короткое «Нет». Наверное, очень сухо… Но по-другому не получается.       — Добрый вечер. Молодцы, что приехали пораньше. Нам есть, что обсудить. А где Максим? Целый день не могу до него дозвониться. — Голос отца выводит Влада из ступора. А Андрея из себя: этот мир был преисполнен заботой о ком угодно, но только не о нём.