Глава 12. «Побег из реальности»
8 сентября 2022 г., 16:46
Лиза не выдерживала. Она надломилась в тот самый момент, когда выхватила из его рук пистолет и даже сумела прицелиться. В их прехорошеньком загородном доме, кроме скотча, ничего целебного не нашлось. Она перемотала бы себя им вдоль и поперёк, но этот залом было уже не исправить.
Можно разве что попытаться его спаять…
Но её сварщик сидел где-то в подвале. Лиза предпочитала не интересоваться тем, что с ним будет дальше. Максима вполне себе могли и убить, но вслух об этом не говорили. Просто нужно деликатно объяснить, что в его же интересах сотрудничать с нами. Покажет место, даст свидетельские показания, и всё, свободен. Дальше дело в руках закона.
Лиза больше не видела тела брата, не имела возможности похоронить его, оплакать… Принести цветы ему на могилу и время от времени посиживать над нею с рассказами об очередном танцевальном дебюте или о каком-нибудь приятеле-мудаке. Не только она, но и ещё несколько десятков людей, убитых им и закопанных где-то неподалёку. Максим просто покажет это место. Просто сознается в суде. Всё просто. Все останутся живы и здоровы. Папа ей обещал.
Как только Максима поймали, Игорь в считанные часы поспешил восстановить свою кандидатуру и возобновить работу избирательной кампании. Он долго медлил, когда узнал, что парень требует отозвать её. Игорь в любом случае рисковал. Либо голосами пролетариата, либо безопасностью дочери.
Он сделал правильный выбор.
А что насчёт выбора Лизы? Выбора, которого не было, потому что выбор между страхом и болью — это не выбор, это насмешка судьбы. Она медленно начинала понимать, почему в последнее время Максим одним своим присутствием вгонял её в ужас. Он заставлял её проявлять худшие качества. Двуличность натуры, задатки стервы.
Лиза могла быть с ним настоящей. Но когда дело доходило до вещей, которые не были ей свойственны, внутренние противоречия делили её меж собой, как лакомый кусочек торта. Что не съедят, то непременно надкусают.
Игорь чувствовал себя уверенно. Со дня на день они организуют сенсацию, и дело считай, что в шляпе. Лиза не только с четой Кирсановых помогла разделаться, но и попутно убрала ещё одного конкурента — господина Карпенко. Блестяще. У Игоря осталась только дочь, но эта дочь была способна дать фору всем соплякам этой нерадивой семейки. Двум снайперам-любителям и молодому хирургу.
А ведь Лиза ещё просила за эту, как её… Их младшую дочь. Еву, кажется. За два месяца работы в их доме она действительно прониклась к этой девочке. Игорь, в целом, был не против помочь, но лишний раз связываться…
Он стоял в подвале, прямо перед металлическими дверьми. При установке они довольно плохо пропускали звук. Пришлось просверлить отверстия. Сначала Игорь не слышал практически ничего, только глухие удары. Постепенно до него начали доноситься резкие крики, плавно переходящие в протяжные мучительные стоны. Эти издевательства не входили в первоначальную программу. Не анонсировались им. Но Игорь слишком долго вынашивал план мести, чтобы не припомнить подонку гибель названного сына.
В какой-то момент он понимает, что не удовлетворён, но с этими проказами давно пора заканчивать. Примостившись у слегка приоткрытой двери, видит Максима, свернувшегося пополам и, второй раз за пару минут, нещадно блюющего кровью. Надо закругляться, пока у пленника не открылось кровотечение посерьёзней.
Двое рослых парней оборачиваются на тихий скрип двери. Игорь кивает им в сторону коридора, мол, хватит, пора заканчивать.
Неяркий свет доносился из крохотного окна в противоположной части сырого помещения. Луна практически ничего не освещала, Максим даже лиц не сумел разглядеть. Впрочем, и глазеть на них было как-то не с руки. Его приковали наручниками к какой-то металлической херне, так неудобно торчащей из-за стены. Сложно двигаться. Больно сопротивляться.
В самой комнате было достаточно холодно, но он этого не ощущал. Тело горело огнём. Казалось, ещё чуть-чуть и он воспламенится, поджигая собой целый дом. Лиза тогда тоже сгорит?
Тусклая лампочка в коридоре не позволяла углядеть Игоря, только его тучный, внушительный силуэт. Несмотря на всю боль, Максим не был сосредоточен на этих ощущениях. Лиза учила его выживать в мире, где всё у всех хорошо. Добрые люди желают добра другим. Пьют вместе чай, танцуют и играют в салочки. В его мире подают только отравленные напитки (и, о боже, как же он сейчас хотел пить), танцуют на чужих костях и балуются прятками. Кто не успеет найти укрытие — сдохнет первым.
Её стратегия была бы очень даже хороша, живи они в каком-нибудь искусственном парнике, теплице. Но сейчас, захлёбываясь кровью вперемешку с желчью, ощущая, как минимум, два поломанных зуба во рту и столько же повреждённых рёбер, Максим постепенно начал припоминать, почему когда-то, лет в двадцать, окончательно «отключил» эмоции. В его мире воровали, били и убивали. Если бы он чувствовал всё, как чувствуют нормальные люди, то уже, вероятно, сошёл бы с ума.
Его притупленные эмоции — эволюционно выведенная форма защиты.
Но кое в чём Лиза всё же была права. Пустота поглощает быстрее. Поэтому Максим не спешил в неё окунаться. Он растворялся в своём собственном мире, в своих старых, заброшенных воспоминаниях. Удары время от времени будили, возвращали его к реальности, но совсем ненадолго. Механизм защиты срабатывал хорошо. Максим нацепил на свою голову очень, очень прочную броню.
Он думал о том, как же здорово наконец выиграть соревнования, когда ты целый год к ним усердно готовился… Как же потрясающе видеть лицо заказчика, желающего тебя поиметь и свято убежденного в том, что у него это получится. Не получится. Максим был средненьким юристом, но хорошим предпринимателем. Постепенно удары начинают то ли усиливаться, то ли накладываться на предыдущие, и боль ощущается чётче. От воспоминаний он бредёт глубже, в пучину фантазий. И в ней находит новое, более прочное укрытие. И в ней же оказывается неотразим.
Отец давно послан с его грандиозными планами по порабощению мира… Разорваны все контакты с этой проклятой женщиной, приезжающей раз в полгода и гордо зовущей себя матерью. Максим смакует каждое чёртово слово, что произносит в их адрес. Но лучшими признает пресловутое «Да пошли вы все нахуй. В рот я ебал такую жизнь».
«Ты считаешь жизнь мне таким подарком? Ты считаешь жизнь подарком?» Голос Лизы кажется озаряющим. В момент, когда боль становится нестерпимой, а кричать не остаётся и капли сил… В момент, когда чья-то нога упирается прямо в ребро, образуя в нём трещину. В момент, когда с губ срывается протяжный и дикий стон, причиняя ещё одну порцию глухой боли, что отдаёт в ключицу… Максим не воображает её страдающей. Или плачущей. Не вспоминает секунду, когда решил сохранить ей жизнь (хотя совсем недавно это было, пожалуй что любимое воспоминание). Максим думает о том, как она прекрасна в этом маленьком чёрном платье… Как он сильно хотел, чтобы всё сложилось иначе.
Все эти спасительные образы, воспоминания и мечты медленно растворяются. Реальность так требовательна к нему. Воздуха становится очень мало, к горлу подкатывает очередной ком. Металлический привкус оказывается перебит горечью. Желудок привык принимать в это время еду, а не чьи-то удары. Максим закашливается. И снова чувствует боль. Блюёт. Он с удовольствием упал бы на пол, но скованные наручниками конечности не позволят. Максиму оставалось только упираться в стену спиной, но зафиксироваться и в этой позе всё равно не получится: он инстинктивно старался увернуться от каждого удара. Ёрзал.
Жить хотел, мерзавец.
— Довольно. — Мужской голос не кажется шёпотом, но звучит всё равно очень тихо. Тут образовывалось солидное эхо за счёт пустующего пространства. Кричать было ни к чему.
Когда эта пытка, наконец, прекращается, у Максима с трудом хватает мужества и сил приоткрыть глаза.
— Это стоило того? Я ведь мог её убить. Как вашего сына… Или сдать в один из наших притонов. Было бы символично присылать вам часть её выручки каждый месяц. — Шептать окровавленными губами отнюдь не легко, а говорить не получается вовсе: голос был таким слабым и тихим. Казалось, что он вот-вот испугается и убежит. — Я думал, это мне не повезло с отп-о…
С отцом. Оказывается, Лизе тоже. Парень издаёт ещё несколько нечленораздельных звуков и смыкает подрагивающий рот, а затем и глаза. Он очень. Очень устал.
***
Лёжа в просторной кровати, Игорь сортировал множество мыслей, большинство из которых отправлялось в помойную яму. Душевное одиночество сводило его с ума, и потому вокруг было столько крохотных деталей интерьера. Нагромождение спасало его от собственной несостоятельности. Занимало место, претендовало на внимание. Каждая деталь: статуэтки в форме ангелов на рабочем столе, кипа бумаг, книг, разбросанных там же. Прикроватные тумбы, под завязку набитые лекарствами и каким-то хламом. Картины, висящие вдоль стен. Девушка с виноградом и весёлый пастух. Игорь был так взволнован, что не мог уснуть где-то около двух часов. Он запрещал себе думать всякого рода бредни, его уставший, искалеченный мозг отчего-то так помешался на мести. Вероятно, потому, что в смерти жены винить было особо некого, и он в полной мере решил оторваться за гибель Стёпы. Пугающая закономерность. Из всей семьи в живых у него осталась только Лиза. И она была чу́дной дочерью. Оправдывала любые ожидания. Хорошо училась, прилежно танцевала, старалась закалять волю и воспитывать в себе стержень. Много лет умело балансировала между материнским милосердием и отцовской закалкой. Игорь не мог представить свою бестолковую жизнь без неё. Когда снотворное всё же подействует, разум и тело не угомонятся. Сердцебиение начнёт зашкаливать, а мозг предательски рисовать в голове уродливые картины. Слова Максима произведут на него неизгладимое впечатление. Игорь почему-то так старательно избегал мыслей о рисках, что те для него постепенно перестали существовать. Но вот незадача: твоя искусственная слепота не означает победу над противником. Она означает, что кто-то принял решение играть в дурака. Проиграть, будучи дураком. — Папа… Папа, пожалуйста. — Его девочка, его ведьмочка, стояла на коленях и плакала. Разодранные в кровь руки и гематома в районе шеи… Он ни разу в своей жизни не посмел ударить её. А кто-то посмел. И не только ударить. Длинное платье разорвано впереди без предварительных на то расчётов. Прямо до середины талии. Расцарапанные руки. Дрожащий голос… Красные-прекрасные глаза и разбитая, кровоточащая губа. На этом моменте всё кажется таким неестественным, словно он это уже где-то видел. Эту губу, эту кровь, эту подрагивающую челюсть. — Лиза… Кто? Кто сделал тебе больно? — Он хочет подорваться с места, но чувствует, что ноги его не слушаются. Они такие большие и такие тяжёлые, вросли в землю. Если он вздумает добраться до дочери, придётся ползти на руках. — Ты. Что-то извне накрывает его с головой, мужчина резко распахнёт глаза и ощутит, что не может дышать. В панике поглядит по сторонам, трясущейся рукой попытается найти телефон, но этим лишь скинет вазу, мирно стоящую на прикроватной тумбе вместе с пачками таблеток и упаковкой шприцов. На шум сбежится прислуга. У Игоря очередной приступ.***
— Класс, и где нам теперь его искать?! — Андрей едва ли не впервые повышал голос при отце. Ночное совещание пришлось отложить, но Максим не появился ни утром, ни даже в обед. Он, конечно, мог иметь свои дела, но не отвечать на звонки больше суток — это уже слишком. Андрей уже наведался к нему на квартиру и тоже безрезультатно. Только с соседями пересрался, пока специалист двери вскрывал. И слегка перестарался, в попытке отделаться от вполне себе обоснованных возмущений. Но что поделать? Ему платят за результат, а не за поиски педальки тормоза в процессе его достижения. И даже не за нравственные оценки, которые вот уже как полчаса выдавал Влад. Они начали всё сначала. Как когда искали Аню. С опроса кухарки, уборщиц, двое из которых оказались на больничном. К ним особенно не присматривались: персонал в этом доме отбирался с особой тщательностью. Лизе тогда пришлось выдумать и зазубрить целую биографию про душещипательную жизнь в приюте и блестящий опыт в наведении чистоты. — Камеры у офиса показали, что за день до этого ему кто-то звонил. Там звук ужасный, но он говорил что-то о встрече. Влад пытался быть максимально конструктивным собеседником. Вся его жизнь одно сплошное «пытался». Они сидели за большим столом, с одной только разницей в положении. Отец сидел посередине, а братья по бокам. Влад предпочитал местечко у окна, а Андрей – никому не докучать своими прихотями. Все трое находились в невероятном напряжении. Виктор то и дело вертел в руках карандаш, так и норовя куда-нибудь его воткнуть. Влад время от времени совершал какие-то невнятные жесты правой рукой. Из окна дул тихий ветерок. Но воздуха всё равно было очень мало. Кто-то невидимый степенно перекрывает им кислород. И надо отметить, он мастерски умеет прятаться. — Максим не дурак, чтобы ехать куда-то одному и без оружия… — вдумчиво произносит Виктор, вероятно, в первый и последний раз, спуская Выродку с рук его громкий возглас в начале беседы. Это было по делу. Его тоже беспокоила пропажа сына. — За похищением Ани и Максима может стоять один человек, — неожиданно заключает Влад, и эта мысль кажется разумной, хоть очень рваной, не сильно вписывающейся в общий мотив диалога. В воздухе вновь повисает промозглое молчание. Андрей даже начинает скучать по тем беззаботным временам, когда отец озвучивал им ряд проблем и аккуратно подталкивал к их решению. В их доме никогда не говорили об убийствах напрямую. Как и обо всех издевательствах и ухищрениях Виктора в адрес детей. Всё витало в воздухе, мелькая в полубликах. Есть, есть… Хвать! И уже испарилось. — Осталось понять кто, — негромко проговаривает Виктор. В какой-то момент дверная ручка немного дёргается. Но совсем чуть-чуть. Все трое дружно оборачиваются. Ну и кого это ещё нелёгкая принесла? Прислуга в этом доме была выдрессирована отлично. В момент деловых переговоров никто сюда не входил. Даже уборка тут проводилась исключительно в присутствии хозяина дома. Именно по этой причине Лиза тогда и не сумела, как планировала, поставить в этой комнате прослушку. — Войдите. — Виктор говорит громко, слегка грубо, но не агрессивно. Спугнёт ещё ненароком, потом иди ищи этого смельчака по всему дому. Из-за двери внезапно покажется Ева, чем немало удивит присутствующих. Андрей её, к слову, с месяц уже не видел. А он в доме отца бывал едва ли не каждый день. Он про себя отметит, что сестра как-то уж слишком похудела. Это она боялась в платье свадебное не влезть? Уж кому-кому, но не ей о фигуре переживать. Ева крайне неестественно сутулилась, аккуратно перебирая волосы, собранные в длинную косу с зачёсом на правую сторону. Девушка должна быть опрятной. Что это за пакли у тебя торчат? Ждёшь, пока я их выдеру? — Здравствуйте, — она пролепечет это, рефлекторно кивая головой. Она бы ещё поклон отдала, и ноги поочерёдно принялась целовать. — Здравствуй, — Влад коротко улыбнётся. — Ты что-то хотела? — Голос Виктора не изменит своей тональности. Ева прикрывает глаза и набирается смелости. Речь может идти о жизни её брата. Брата? Сомнения одолевают с новой силой. Но она, к сожалению, уже пришла. Отступать было некуда. Она прервала деловую беседу. И если не сумеет убедить отца в том, что повод, побудивший её сделать это, существенен, то снова не сможет ходить пару дней. — Да. У меня есть подозрения, где может быть Максим.
